— Так ты не к нему поехал в Германию?
— Я его почти и не знал. До того мы в последний раз виделись, когда мне было девять. Потом он исчез. Письма от него стали приходить только через несколько лет. Конечно, мне хотелось с ним встретиться. Но в Германию я поехал, чтобы учить немецкий. Заодно и увиделись. Неплохо, конечно, но слишком поздно. Может быть, мы с ним чересчур похожи. Как объяснить… Будто просидел десять лет в подземелье, а потом взял и заглянул в зеркало. Не знаю. Давай не будем об этом. Твоё здоровье, Матвей.
— Твоё здоровье.
Блейель проглотил первый блин, начинённый творогом.
— До отъезда я окончил наш знаменитый кемеровский университет по специальности немецкий и английский. Как раз вскоре после развала СССР. И я думал, если я тогда вообще о чём-то думал, что стану переводчиком. С советским дипломом меня у вас отправили на первый курс.
— Ты учился в Германии?
— Учился, но не окончил. Менял специальности, переводился из города в город, на занятия сначала ещё ходил, а потом перестал. Но на следующий семестр исправно записывался, иначе мне не продлили бы визу. Вместо учебы занимался то одним, то другим. В целом можно сказать — учил немецкий.
Блейелю вдруг расхотелось расспрашивать его дальше.
— Восемь лет, значит.
— Именно так. А ты развёлся с женой?
— Нет, нет. То есть да. Развёлся. Но… я другое хотел спросить — как ты думаешь, она говорит по-английски?
Всё как обычно: Блейель заикается, Артём ухмыляется. Но показалось ли ему, или его ухмылочка на этот раз не такая добродушная, как прежде?
— Твоя жена?
— Шорианка.
Артём прыснул.
— Как буду писать, спрошу.
Они принялись за еду молча. Блейель размышлял, что же она написала на его диске. Наверное, не только имя, имя у неё короткое, а на диске две строчки. Посвящение? Прописные буквы кириллицей он вообще не мог разобрать. Глупо, что не спросил Артёма сразу же. А ещё глупее — он не знал, что Артём про него рассказал, представил ли он его по имени. Хотя, может быть, это было бы чересчур назойливо. Он ей представится сам. Фразу «меня зовут Матиас Блейель» он выучил в самолёте. Надо будет в гостинице ещё раз повторить. А Артём ей напишет. Хоть бы он не выставил его прилипалой. И хоть бы она вскорости проверила почту. Завтра понедельник. В понедельник утром весь мир проверяет почту.
Блины кончились, и молчание снова стало невыносимым. Он махнул рукой на реку и трубы:
— Великолепный вид.
Артём выпрямился и поглядел вниз.
— Ах, Матвей. Рад, что тебе нравится. Но Томь — посредственная река. Как и всё остальное в этом городе. Обь или Енисей, вот это настоящие реки. Хочешь увидеть Сибирь, поезжай туда. Здесь ты из своего мира уехал, но в другой ещё не попал.
Блейель, улыбаясь и щурясь, поглядел на заходящее солнце. Закат окрасил поруганный ландшафт в сочный оранжевый цвет.
— Артём Викторович!
— Что?
— Думаешь, она живет в Кемерово?
Сны и в эту ночь выдались яркими, и снова он почти всё забыл. Артём оказался сыном космонавта Леонова, а Илька исполняла на приёмной стойке гостиницы «Анилин» порнографический танец. Вторая деталь вспомнилась только во время завтрака. К счастью, в зале он сидел один, другие постояльцы кушали намного раньше него. Персонала тоже не было видно, кроме дамы в кудряшках, согнувшейся на кухне — но она ничего не заметила, на сковороде у неё шипела яичница, которую она поджаривала для Блейеля. Его вскрика никто не услышал.
Закрыв глаза, с полуоткрытым ртом голая Илька под музыку Ак Торгу растопырилась на столе в узком проходе. Она гладила свое тело, бёдра, мяла груди, а потом выгнулась назад, подняла таз, широко раздвинула ноги и ритмично выпячивала открытую вульву прямо в лицо человека на ступеньках. А тот не мог ни отвести взгляда, ни слова не вымолвить. Она презрительно расхохоталась, присела на столе — и, издавая громкие стоны, вытащила что-то из влагалища — плётку из чёрных волос.
Столовая радикально отличалась от скромного убранства номеров. Тяжёлые трёхслойные скатерти с пышным цветочным орнаментом, которым не уступали шторы на окнах. На дальней стене по огромному плоскому телевизору шла музыкальная программа, и вопль Блейеля утонул в разухабистой песне.
Его удручало не только то, что он оказался способен вообразить себе такое. Но как он мог после этого спокойно спать дальше? Надо было в паническом отвращении от самого себя выскочить из подушек. Остаток ночи ходить по комнате, ломая руки, и встретить рассвет, с восковым лицом застыв у окна; тогда можно было бы хоть как-то искупить вину. Вместо этого он встал по будильнику, как ни в чём не бывало, вымылся и оделся, как ни в чём не бывало, и только сейчас всё вспомнил — и чувствовал себя осквернённым.