И не отчаиваться, причин для уныния нет! Пусть он остался дурачиной, пусть он затерялся в бескрайности — он переступил порог. Он превращался в нового Матиаса Блейеля. Ему бесстыдно повезло, он встретил Ак Торгу, и даже более того — он находился под её покровительством, за рулем этой славной машинки, вокруг порхали таёжные духи, тайга приняла его! Теперь главное — терпение. Быть терпеливее, и с самим собой тоже. Идти дальше. И верить.
Стало так темно, что он притормозил, тусклые фары едва освещали дорогу. Он ещё сильнее выдался вперёд, прищурился. И тут по обеим сторонам дороги из тьмы выскочили светящиеся полосы. Это деревья были раскрашены светоотражающей краской. Артём поперхнулся и застонал. Блейелю понадобилось время, чтобы осознать, почему — деревья светились бело-сине-красным, цветами российского флага.
— Будь патриотом, это спасает жизни участников дорожного движения, — посоветовал он.
— Да уж, Матвей. — Волосатик зевнул. — Из тебя вышел бы отличный пионервожатый.
Её мать — приземистая женщина с крепким рукопожатием, обесцвеченные пушистые волосы странно не сочетались с обветренным лицом и узкими глазами. Время шло к полуночи, но она подала на стол борщ и пельмени, солёные огурцы и чёрный хлеб. Она главенствовала в застольной беседе, и в Артёма вселились новые силы, он переводил без продыху. Пылко, как в самом начале их знакомства, он делился с Блейелем её словами. Гость услышал тосты, которыми она вдохновляла присутствующих на питейные подвиги (между этой стопкой и следующей пуля не пролетит, мышь не проскочит; и ещё — начатые бутылки нельзя предлагать духам); её мнение о будущем шорских деревень (у нас в земле вся таблица Менделеева, поэтому нам всем крышка); и её собственного (врачи нашли у меня цирроз печени, но я считаю, и врачи иногда ошибаются). Её муж, низенький, кряжистый, с сивыми волосами, разглядывал Блейеля с мягко-хитроватой улыбкой. Он взял слово только один раз — объяснил, что тридцать семь лет проработал в шахте, а теперь хочет понять то, что происходит на поверхности земли. И им везёт — в огороде растёт всё, что им нужно. А по-немецки он знает только одно слово. Он поглядел на Артёма, чтобы удостовериться, что тот всё перевёл, расправил плечи, стукнул обоими кулаками по столу и взревел: «Шнапс!»
Он представился Юрием, а она Татьяной. И Блейель удивился, что они называют дочь Катей. Гости сидели на двух лавках, покрытых пёстрыми коврами, Блейель рядом с Артёмом, Соня с певицей напротив. Её родители — с торцов на стульях. В сенях они разулись, и Блейель обрадовался, избавившись наконец от сапог. Его опасения, что у него пахнут ноги, развеялись в душистых парах от кастрюли с супом. Комната, где они находились, разделялась надвое огромной печью, при входе это была кухня, а за печью — гостиная и столовая. Рядом с дверью находилась большая прямоугольная эмалированная раковина, вода лилась из ведра с краником, стоящего на полочке рядом со стаканом, полным зубных щёток. На тумбочке за спиной Юрия стоял телевизор, наискосок от него висело чёрно-белое фото в рамке, он с Татьяной, молодая пара, он — в форме бойца Красной армии. Белёные стены украшены, к изумлению Блейеля, христианскими мотивами — над дверью выцветшее изображение святого, медная чеканка с православной церковью между окон.
Во время еды певица почти не разговаривала, чему-то улыбалась про себя и иногда дружески отвечала на взгляд Блейеля, который никак не мог перестать на неё глазеть. Она помогла матери накрыть на стол, а пила наравне с родителями. Новичок попытался взять с неё пример и нашёл, что со времени приезда достиг в этом деле больших успехов. Они сидели за убранным столом, накрытым светлой клеёнкой, хозяева расхваливали гостинцы (снежный шар с крошечной Эйфелевой башней, по необъяснимым причинам оказавшийся у Сони в рюкзаке, несколько плиток шоколада и четыре банки пива «Гинесс» из продуктового ларька в Таштаголе; предложение Блейеля присовокупить ещё и амулет, купленный для Фенглера, Артём задушил на корню), и потом Татьяна спросила, чем они обязаны честью принимать у себя гостя из столь далёкой страны. Блейель принялся было отвечать, но Ак Торгу опередила его и говорила неожиданно пылко, жестикулируя, а Артём только посмеивался себе в кулак и ничего не переводил.
— Да что же она говорит?
— Ты, Матвей, исследователь. С немецкой основательностью ты прокопался через тысячи миль бетона и чащоб, чтобы попасть сюда, в этот медвежий угол, для того, чтобы открыть для себя и постигнуть вымирающую шорскую культуру.
— Не могла она такого сказать!
— Ну, она — постой.
Слово снова взяла мать, воздев стакан.