— Это ещё в советское время.
— Ха-ха, вся огромная страна на поводке. Ты это хочешь сказать? Матвей, меня всякий раз трогает до слёз, когда ты говоришь что-нибудь, что совершенно к тебе не подходит.
Он высек левую руку Блейеля, спускаясь к ладони.
— О чём же думал Леонов, паря рядом с кораблем? Так далеко я ещё ни разу не забирался, подумал он. Так далеко ещё вообще никто не забирался. Вот момент, к которому шла вся моя жизнь, теперь она останется здесь навечно. Вот что он подумал, Матвей. И, возможно, ещё что-нибудь патриотическое, для учебников.
— Наверняка, — пробормотал Блейель.
— Но знаешь, что произошло дальше? — Артём перешёл на другую руку, для чего наклонился над столом. Какая-то часть его тела задела лежащего за левую руку, рука отдёрнулась. — Леонов раздулся. Сам-то он поначалу и не заметил. Но, когда он попытался протиснуться обратно в шлюз, ничего не вышло. Как он ни кричал, как ни силился. Уж слишком сильно на него подействовала кульминация его жизни. Он болтался на верёвке, снаружи, на небе, и не мог вернуться обратно. Никак.
— Что ты там такое рассказываешь?
— Чистую правду. — Он перестал орудовать веником, убрал мокрые волосы с лица. — Потом он всё-таки смог. Но только потому, что был человек вдумчивый, профессионал. Он замолчал и сосредоточился. Откинул все высокопарные мысли. Я — червь, сказал он сам себе. Он искал и искал, пока не нашёл в себе крантик, через который удалось спустить давление. И тогда он головой вперёд полез в шлюз. Чтобы поджаться, как только можно. Только так ему удалось протиснуться, с огромными усилиями и терпением. Так, а теперь перевернись!
Блейель вздрогнул.
— Ого, что такое? — улыбнулся Артём.
— Не знаю… я к такому не…
— Ну как же, если ты не перевернёшься, то я не смогу допарить тебя до конца. Или хочешь поменяться прямо сейчас?
— Нет, ну…
— Я поддам пару, а потом увижу твоё белоснежное пузо.
Тон не допускал ни малейших возражений. Пациент с трудом привстал — руки обессилели, и перекатился на спину. Исхлёстанную кожу жгло, столешница припекала, как огромный перцовый пластырь. Артём вернулся, театрально воздел капающий веник над головой, и Блейелю показалось, что у него выбриты подмышки. Может быть, это давно стало нормой? И в Германии тоже? Он не знал. Да какое ему дело до Германии, принято ли это в Сибири? Можно спросить молодого человека; раз уж он лежал голышом на верстаке и позволял себя хлестать, то можно спрашивать всё, что угодно.
— Легенда, та, на Холодных ключах, это правда она, или это ты?
— Не понял.
— История о Мрас-Су и Кара-Томе. Ты действительно перевёл то, что она рассказала, или ты там что-нибудь…
Прутья коснулись бёдер. Он понимал, как смешно это выглядит, но накрыл свои причиндалы руками, как футболисты, построившиеся стенкой.
— Мотя, не бойся, я тебе ничего не сделаю.
Но убрать руки было бы ещё хуже, потому что его член неожиданно воспрянул. По крайней мере, ему так показалось. Но не мог же он поднять голову, чтобы посмотреть!
— История… — повторил он, осекшись.
— Не понимаю, что ты хочешь спросить. Или не хочу понимать. Потому что если попытаюсь, то очень уж похоже на оскорбление.
— Нет, нет, ничего такого я не имел в виду.
— Вот и прекрасно.
Он только дважды скользнул по паху Блейеля и перешёл на живот.
— А как ты думаешь, Мрас-Су — то есть Ак Торгу, конечно. Что-то я заговариваюсь сегодня. Значит, Ак Торгу. Вот эта легенда. Уж не хотела ли она что-то этим сказать?
— Например, что?
— Не знаю. Что-то такое.
— Ах. Нет, не думаю. Только что я сам рассказывал тебе про Леонова и тоже не имел в виду ничего такого. — Он отложил веник. — А теперь меняемся. То есть, сначала я тебя оболью.
За это время Артём успел обработать грудную клетку Блейеля, поросшую островками волос. Его облили дважды, и он намылился шампунем, стоявшем на верстаке. Вода стекала между половицами в землю. Освежённый, распаренный новичок взялся за ковш, чтобы поддать пару, потом за веник, чтобы оставить логистика из Штутгарта ещё на пару шагов позади.
После первой же стопки «Пяти озёр», несмотря на плотную закуску из пельменей, щедро политых сметаной, его потребность увидеть Ак Торгу наедине стала непреодолимой. И как только она после еды вышла, он подскочил.
— Пойду принесу кое-что, — сказал он Артёму. В комнату (их разместили на двух раскладушках, в комнатушке за стенкой от кухни, украшенной огромным пёстрым ковром на стене) он действительно зашёл, но не для того, чтобы что-то взять, а чтобы кое-что проверить. Потом он прокрался мимо кухни в сени.