— Ха-ха.
— Посмеёшься, когда настанут холода. Когда всё кругом застынет. Всё. Томь, окна, носы, души. Четыре месяца в году этот район притворяется, как будто сумасшедший слабачок с Запада тут выживет. Ты этого пока не замечаешь, но лето уже почти прошло. Ты задумывался, что с тобой будет, когда придёт октябрь?
— Давай поболтаем о погоде.
— А ноябрь? Или — нет, дальше я и продолжать не буду. Горе ты луковое, ты же ничегошеньки не знаешь!
— Пока ещё август, и я…
— Ладно, культурную технологию распития водки ты в общих чертах ухватил. Хоть что-то. Это уже неплохо. Хотя элита в наше время набирается только в отпуске. Разруха, вызванная турбокапитализмом, об этом можно говорить часами…
В этот момент Блейелю вспомнился персонаж, который, должно быть, не раз являлся в последнее время ему во сне. Почему именно теперь, удивился он. Персонажа звали Айнар. Так Блейель понял вначале, и подумал об Айнаре Одноглазом из фильма про викингов, который видел лет в двенадцать. С Кирком Дугласом? Нет, загрохотало во сне, Айнар без Р, и появился мускулистый великан с косичкой на бритом черепе, ни капли не похожий на Кирка Дугласа. Появлялся он часто — то из пня у реки, то из столешницы, рыча, он молотил вокруг себя кулаками. Потом из подмостков, в месте, похожем на Томскую писаницу, только вокруг подмостков простиралось коварное болото. Айнар без Р, великан с одним лишь торсом. Чем дольше Блейель про него думал, тем больше убеждался, что он перенял ту роль, которую прежде играла в его снах Илька. Он вспомнил сон, в котором детина, на сей раз не такой огромный, вырастал не из дерева, а между его, Блейеля, ног, и кричал: «Я не черешок, а айна! Я не черешок, а айна!». Блейель хотел покончить с узурпатором, но тот вырвал у него нож и одним движением вонзил его Блейелю в живот по рукоять. Потом, упираясь руками, прянул и так раздулся, что Блейеля разорвало надвое. А айна яростно отшвырнул половинки и пошёл в мир, оснащённый ногами Блейеля и новым, бритым и смазанным маслом великанским черешком. Потом Блейель видел свою могилу, под сияющим, как фольга, крестом, утыканным шипами. На могиле плясали айна и Илька, оба голые, и вопили: «Матиас, мы твои гордые родители!»
Давно пора покончить с такими снами.
— Так как твои дела? — спросил он, потому что не слушал проповедь Артёма уже несколько минут, и зависла пауза.
— Как мои дела — ты что, правда хочешь узнать? Отвратительно.
— Отвратительно?
— Ты не очень-то удивлён, а? То есть, как ты меня видишь? Что ты обо мне думаешь, кто я на самом деле? И что у меня за жизнь? Как ты думаешь, чем я занимаюсь, когда не играю для тебя в переводчика и воспитателя детсадовского? Ты когда-нибудь спрашивал себя об этом?
— Не только себя, я и тебя поначалу часто…
— Ах, не надо тут рассказывать.
— Так давай ты уже расскажи!
Блейель обрадовался, что получилось так ответить. Несправедливый Артём развернулся на каблуке, опёрся спиной на перила, но смотрел не на него, а на ларьки — если он вообще куда-то смотрел.
— В тридцать два года снова жить у мамочки и Мерзавца Андреевича, это само по себе просто праздник жизни. Немецкий я выучил нарочно для того, чтобы в один прекрасный день приехал ты и меня похвалил. В прочее время я перевожу для сограждан всякую макулатуру, то научные бумажки, с помощью которых они надеются попасть на конференцию во внешнем мире, то медицинские справки, потому что им, чтобы обанкротиться, ничего лучшего не приходит в голову, чем поставить себе пломбы в Германии. В промежутках я немного дрессирую крошку Людовика и прочих вундеркиндов в иностранных языках, чтобы они стартовали в золотое будущее подготовленными. Всё это восхитительно, именно так я и мечтаю встретить старость.
— Почему ты уехал из Германии?
Блейель задал вопрос холодным голосом, ведь молодой человек так и не смотрел на него, и он должен был быть сильным.
— Хм. Много причин. Я назову тебе только одну, это, собственно, никакая и не причина, но зато показательно. Мой папаша вёл одно время занятия в школе клоунады. Замещал преподавателя, у которого нашли опухоль в мозгу, длинная история.
— В Ротенбурге на Некаре.
— Я что, уже рассказывал?
Не притворяйся, подумал Блейель. Тебя-то тут и не хватало. Тувинец, это понятно, буян за столом, тоже понятно — но что этот детина из снов, возможно, на самом деле твоя, Тёма, маска, в этом я раньше себе не признавался. Что ж, пора. Ради истины.
Давящий, изнурительный ветер посвежел.