— Надолго задержитесь в Кемерово?
— На восемь дней. Господин из турбюро на этом настоял, сказал, что иначе сложно будет перестроиться со временем.
— Восемь дней, это же всего ничего, герр Блейель. Я бы на вашем месте, наверное…
Он не стал оканчивать фразу, улыбнулся и махнул рукой.
— Поезжайте, осмотритесь. Как вернетесь, может, порасскажете чего.
— Обязательно, с удовольствием!
Переливчато-синие черви. Гадость какая. Оставалось только надеяться, что кошмары про Ильку наконец-то прекратятся. Если бы у Блейеля был выбор, он предпочёл бы любой, самый позорный провал у Галины Карповой, лишь бы не видеть больше такую болезненную, изнуряющую ахинею. Только вот про Сибирь ему ничего не приснилось ни разу.
— Вы фотографируете? — спросил старик.
— Вообще-то… да, мог бы.
— Это было бы просто великолепно.
Фенглер ещё раз кивнул и чуть было не положил Блейелю на плечо руку. Но ограничился взмахом, переложил палку из левой руки в правую, развернулся и направился обратно в свой кабинет.
— Удачи вам, герр Блейель.
— Огромное спасибо.
Фрау Виндиш уже изготовилась прокрасться за ним, как он снова повернулся к Блейелю:
— Не рассусоливайте с этой грамотой. Не нужно слишком уж торжественно, хорошо? Зачем выпячивать сантименты старика. Но я знаю, что вы всё сделаете как надо, герр Блейель.
— Я… да, да, конечно.
Фенглер улыбнулся, но больше ни говорить, ни оборачиваться не стал. Когда фрау Виндиш усадила его за стол и вернулась в приёмную, Блейель с застывшим взглядом стоял перед огромным окном, сражаясь с картинами из кошмара. Он вздрогнул, поспешил к дверям и удивился, услышав на прощание от Фрау Виндиш «какой же вы везунчик».
Во вторник, тридцать первого июля, в полдень он вылетел из Штутгарта в Москву. Дома он закрыл все окна, кроме окна в ванной, вытянул вилки из розеток. Старого матраса в спальне больше не было, он перекочевал в подвал, к сухой в это время года стене, верхний край матраса загибался на плетёное кресло. Илькины художественные репродукции очутились на помойке, и одну из них, над обеденным столом, заменил поздний, сдержанно-орнаментальный, пастельных цветов Матисс.
В самолёте Блейель, чтобы отвлечься от нехороших мыслей, попытался разобраться с новой цифровой камерой. В его старой зеркалке после отпуска с Илькой на Балтийском море заедал транспортный механизм. В магазине ему сказали, что при сегодняшнем уровне цен ремонт невыгоден и что лучше идти в ногу со временем.
Он вздрогнул, когда стюардессы начали раздавать бланки, которые полагалось заполнить при въезде, и удивился, что на листике, исписанном мелкими буковками, стояло что-то об иммиграции.
Из Москвы он ночью должен был вылететь внутренним рейсом Аэрофлота до Кемерово. Время полёта — добрых четыре часа, разница во времени с русской столицей тоже четыре часа, время прилёта — десять часов пятнадцать минут по местному времени. Но между самолётами в Москве у него опять-таки было четыре часа («ничего не поделаешь, уж извините», сказал сотрудник турагенства), и, хотя ему предстоял транзит между двумя аэропортами, названия которых невозможно было выговорить, Блейель думал, что это не займёт много времени. Поэтому он написал школьному товарищу Хольгеру. Не то чтобы они и правда дружили, школьных друзей у Блейеля, в общем-то, и не было, но Хольгер был единственным из Мокмюля, с кем он ещё поддерживал контакт. Юрист, успел поработать везде, где только можно. Последние несколько лет работает в международной канцелярии в Москве, женат на русской. «В аэропорту напьёмся, — ответил Хольгер, — трезвому такого перелёта не вынести. На внутренних линиях летают сплошь тарантайки с пропеллером, тесные, как загоны для скота, и если не напьёшься, то останешься один трезвый на борту, и тогда просто караул». Блейель тут же пожалел, что написал ему. Но на попятный он пойти не мог, и они договорились встретиться, «убегу с работы пораньше и встречу тебя у паспортного контроля», — обещал Хольгер.
От посадки впечатлений почти не осталось. Аэропорт оказался намного меньше, чем он ожидал от такого молоха, как Москва. Стерильные, безликие залы, единственная достопримечательность — что буквы на табло постоянно прыгали с кириллицы на латиницу. Особо он и не осматривался, сразу двинулся к транзитному автобусу и наотрез отказался пропустить по рюмашке в честь прилёта. «Да ты не парься, Плейель», хохотнул растолстевший, плешивый Хольгер. Хоть цыпой не назвал, и то спасибо.
Как оказалось, без Хольгера он бы пропал. На табло аэропорта внутренних линий (один-единственный зал, тесный и тусклый, с бесконечными окошками касс по периметру, над ними — галерея в два или три этажа, на которую непонятно, как взобраться) рейс на Кемерово отсутствовал. В тёмном окошке Аэрофлота висела табличка по-русски и по-английски «извините, технический перерыв». Далеко от толчеи, в недрах аэровокзала, куда в одиночку Блейель в жизни бы не пробрался, женщина в тёмной униформе объяснила: рейс снят.