На кухне она опять поискала еду. Из готового ничего не было, а затеваться для себя одной не хотелось. Намазала хлеб маслом и посыпала солью. Вышкребла остатки холодного салата с перцем из банки, поела. Запила холодным чаем. Опять взяла на балконе какую-то книгу и вернулась в кресло. Начала читать - это был детективчик. Два часа из жизни ушли в небытие. Два часа, за которые она могла сделать кучу всего. Несколько раз она порывалась забросить книжку, два раза она проваливалась в дрему, которая была липка и тягуча, словно паутина в меду, налипающая на лицо. Она пыталась смахнуть эту дрему с лица, но вязкий хронотоп никак не давал ей этого сделать: она словно барахталась в киселе, это было похоже на бесконечное падение в небо, в бездну, без дна, словно бы она падала в воде вверх, и это падение было бесконечно долгим, безврЕменным, безвременнЫм. А потом все исчезло, и она снова проснулась в своей заставленной комнате. Здесь было все: были картины, написанные бабкой-художницей, были картины, написанные ее рукой. Стояли три белоснежных холста, на которых должна была быть Африка, оранжевая, черная, закатная. Тонкий длинноногий жираф покачивался на горизонте, легкий, словно мысли о славе. Здесь была баночка с мечтой или видениями из прошлой или будущей жизни: город, который никогда не спит, и она в этом темном-темном городе, под стать её темной душе, но уже не одна и счастливая. Если, конечно, огромная бездна ее души когда-нибудь найдет себе сосуд под стать, который вместит в себя эту тьму и там, где-то в глубине, зародится новый человек, новая она. Эта бездна озарится ярким светом, и тьма, упокоенная, покоренная, уступит ему место. Здесь были птицы, здесь были звери, гады морские, здесь были люди, много лиц! О, сколько всего было в этой комнате! Да и не комната это была вовсе, это все был храм, куда разрозненные ее личины приносили жертвы своей безликой богине: книги, музыку, краски, ткани и нити. Они приносили дары с одной целью - чтобы она успокоилась. Но богиня не могла успокоиться. Мятущаяся душа ее не знала покоя, не знала покоя голова, которая перерабатывала мысли даже тогда, когда им надо было отступить. Постоянное зудение, гудение пчел на фоне очень утомляло богиню горечи, и сама она тоже искала отдохновения. И в редкие минуты удавалось богине по-настоящему забыться. Главным орудием забытья этой богини были руки - эти руки были не уродливые и не красивые, не худые и не толстые, без проступающих вен и длинных ногтей - это были обычные руки, однако пальцы на этих руках бегали туда-сюда, туда-сюда, делали стежок за стежком, штрих за штрихом, тянули слово за словом - и в результате храм расцветал самыми радужными красками. Конечно, ей так хотелось бы. А на самом деле никакой радуги не было. Был только синий. Глубокий синий.
Кем она была? В том ли теле родилась? Быть непонятой даже собственным телом - это ли не несправедливость? Когда внутри тебя живет мужчина, который забивает маленькую девочку, хоронит ее раз за разом и тягает за волосы? А ведь девочке так хочется расцвести. Как цветку. Чтобы в глубоко синей комнате забрезжил темный пламень цвета спелой вишни, чтобы на серебряных блюдах из-под бабушкиного "Наполеона" с горкой лежали вишни, тяжелые, спелые, как соски у зрелых женщин. Чтобы вишен было так много, что они скатывались бы под тяжестью собственного веса и ее безумия. Чтобы был зеленый виноград и сухие апельсины. Нет, не из Марокко. Просто сухие, как кожа на ее барабане.
У всего есть звук. И у горечи тоже. И вкус у горечи тоже есть. Горечь на вкус как мертвая плоть на плоской белой тарелке. Зеленовато-гнойная плоть, скрученная кусками, с прозрачно-зелеными крепкими обкусанными ногтями, с тяжелым дурманящим запахом, обильно политая медом сверху. Украшенная цветком ванили. Ты жуешь ее, и по твоему подбородку стекает мед вперемешку со слюнями. Ты сидишь в белой-белой комнате. Ты нагая девочка. Твои руки испачканы в мазуте, и ноги тоже. Ты оставляешь следы на белом полу и стенах. Маслянистые коричневые разводы, они так портят белый цвет! Ты облизываешь свои мазутные пальчики, и вот на подбородке твоем мазутный гнойный мед. Ты встаешь, идешь по комнате, оставляя после себя коричневые разводы. Но лучше бы это был черный цвет, ведь черное на белом смотрится так благородно! А единственное, что навевает мысли при виде коричневых полос на белом полу - колючая школьная шерстяная форма. Ты в клетке. Ты в клетке наедине со своим безумием. Нет возможности смыть мазут, нужно сжевать плоть до конца. Потом ты будешь лежать в белой комнате в забытьи, надуваться, как утопленник, а потом р-р-раз - и ты уже гниющая синяя масса. Входишь новая ты. Ты в белой одежде. Ты садишься на корточки у массы, смотришь на нее с благодарностью. Потому что знаешь - все плохое осталось позади. Ты сгнила и возродилась заново.
И горечь ушла.
Холодные пески
Ты - моя бесконечность. Мое все. Я так люблю тебя, моя девочка! Ты же у меня такая хорошая, покажись же наружу. Хочешь, я поуговариваю тебя? Ты же так любишь это. Хочешь? Ну давай. Представь, что мы сидим с тобой на пляже. Пляж этот уже очень старый, он многое повидал. Посмотри, какой здесь белый песочек. А смотри, сколько здесь ракушек. Смотри, смотри! А погляди, какие красивые коряжки. Смотри же, смотри, открой глаза шире! Не хочешь? Ладно. Давай помолчим, столько, сколько тебе угодно. Я тут собрала тебе морские гостинцы. Я их здесь положу, рядышком.
Знаешь, ты мой дракон, которого надо выманить из пещеры. Драконы-то обычно свирепые, злые и кровожадные, но ты не такой. Ты очень трусливый дракон. Чтобы выманить тебя из твоей берлоги, нужно, мне кажется, поджечь ее вход. И то не факт, что ты выберешься, а не решишь гореть. Помнишь ту фразочку: "В случае пожара - горите?" Вот это о тебе.
Тук-тук. Эй, ты не решила еще выходить? Нет? Ну давай еще посидим. Сколько уж прошло? Два года, как я здесь сижу? А нет, прошло просто много времени. Просто много, без привязки к датам или пространству, очень много. Ты все ее страдаешь? Поговорить, может, хочешь? Ты не злись на меня. Я вытащить тебя хочу. Просто ты так давно сидишь в этом домике, что даже он уже прохудился.
Ты как-то очень необычно влияешь на природу вокруг. Я такой духоты и свинцового низкого неба не видела нигде. И дом твой...у него уже и краска зеленая слезла, и с виду он нежилой. И доски уже видны из-под краски, иссушенные. Может, пора бы уже?
Знаешь, мне тоже страшно. Страшно оттого, что я не знаю, как ты выглядишь. Я так давно потеряла тебя, что даже не знаю, на кого ты стала похожа, когда выросла. Я очень хочу тебя увидеть. Я хочу взять твое лицо в свои ладони и поцеловать в лоб. Я даже не представляю, холоден он или горяч. Он тепл, быть может? Хотя разве может быть теплым лоб у той, которая управляет даже природой вокруг? А давай вспомним Карину. Рядом с ней все цветет, у нее солнце внутри. Что внутри тебя, что небо над тобой свинцовое? Мне очень тяжело, Ксюша. Мне так страшно от того, что я тебя совсем не знаю. Мы живем с тобой в одном теле, а я не знаю, как мне соединиться с тобой. Ты выросла, но я не знаю, во что. Какая ты? Почему я вижу только то, как ты хоронишь себя? Где тот маленький наивный ребенок, который вдруг куда-то исчез? Он просто перестал существовать, он не ушел, не умер, просто стал небытием. Вспомни ту фотографию, где ты на море, сидишь в красном стуле с обезьянкой. У тебя же там такой взгляд...ты же там бросаешь вызов всему миру, а ведь тебе только шесть! А фотография у входа в садик? Там уже видно ту, которая прячется в домике: угрюмая, взгляд недоверчивый. Там тебе пять. А вспомни фотографию, где ты на ветке яблони лежишь? Осень, такая тягучая и сладостная, и этот запах костров и терпких яблок, и гудок паровоза в лесу... И ты такая озорная на этой фотографии, у тебя такой хитрый взгляд! Ты же там такая лиса, и светишься изнутри и снаружи, ведь солнце ласкает твою мордашку и волосики, и они аж искрятся! И яблоко такое большое и сочное, ведь ты до сих пор помнишь его вкус и то, как оно распадается на белые сладкие крупички. Где мой ребенок? Куда он пропал?