В мгновение в темницу зашла Хюррем султан, своим зеленым нарядом ослепив пуще единственного солнечного луча. Важно, словно по головам, шагала она к ним, высоко занеся голову.
— Вот, к тебе уже и ангел смерти пожаловал, — сказал паша, кивнув с улыбкой Хюррем.
Фирузе ненавистно взглянула на нее, не убирая ладони от больной щеки.
— Она еще может дышать? Похоже, ты не справляешься, Ибрагим, — голос ее лился сладостным маслом. Фирузе у ее ног, большего не нужно. Ястребом она оглядела ее дрожащий вид, злобно ухмыляясь.
— Тогда посоветуй как. Ты же изощренная в этом… — усмехнулся паша, переглянувшись с ней. Два хищника кружили над своей жертвой, сверкая благородством — передавали ее друг другу.
— Я скажу, я все скажу, — Фирузе поднялась на шатких ногах, жадно хватая воздух. Свет ей был уже не видел, все заполонила кромешная тьма безысходности. — По дороге в Стамбул мой корабль потерпел крушение. Сюда меня привез Барбаросса, нашедший в открытом море. Все эти годы я отправляла письма шаху с помощью Надира эфенди, который приехал по приказу шаха, — говорила Фирузе с поднятой головой, страх смерти развеялся. И даже перед палачом женщина не согнет спину, если на нее будет смотреть соперница.
Ибрагим встретился со взглядом Хюррем. Надир эфенди, тот убитый бандит, что не дал ему спокойно допить вино…
— Что ты писала в письмах? — сдержанно спросила Хюррем, будто соревнуясь с ней в благородном тоне.
— О дворце, кто как влияет на падишаха, про настроения в народе… — Всё, созналась… Как же много раз она представляла себе свой предсмертный час. Но не такой жалкий, нет. Она вмиг стала противна себе, молившись о скором избавлении от грехов.
— Как тебе было известно, о чем говорят на улицах? — спросил Ибрагим.
— От Надира эфенди…
— То есть, всего один человек помогал тебе столько лет оставаться незамеченной?! Говори правду! — вскричал паша, принявшись душить ее. Фирузе яростно вцепилась в его руки и начала задыхаться, на что Хюррем смотрела с упоением.
— Да! Я и Надир! Больше никто…
Паша отбросил ее вновь на пол, позвав стражу. Был приказ повелителя после всех выяснений бросить Фирузе в воды Босфора, тихо и мирно, чтобы никто не узнал этого жалкого позора. В гнездо османов незаметно вторглась крыса… Это должно остаться в тайне.
Остановив вошедших стражников взмахом руки, Хюррем присела к Фирузе, притронувшись к ее лицу и слегка приподняв его.
— А я ведь говорила — не задирай нос. Достойный конец для недостойной шпионки. Как жаль, что это не последняя наша встреча… Увидимся в аду, — произнесла Хюррем и поднялась, отдав приказ стражникам исполнить распоряжение султана. Сколько раз Хюррем приходилось видеть, как человек встречает смерть, но чтобы так без сожаления, без раскаяния и отчаяния, редкость…
— Теперь ты довольна? — поравнявшись с ней, спросил паша.
— Ничего не чувствую. Словно покойница вот-вот не она, а я, — Хюррем поджала губы в задумчивости.
— Так и должно быть. Чувство отмщения взгорает и затухает с пустым пеплом. Знаешь, чему я больше всего удивлен? — улыбчиво спросил паша.
— Чему?
— Тебя нужно брать на допросы. С твоим приходом преступники поют как соловьи…
— А ты умеешь приободрить… — и встретились две улыбки, безжалостные и смеющиеся, в своем тихом торжестве.
***
Недели наконец-то сменились долгожданным месяцем. Нетерпеливые янычары уже рвались в бой, грезили о победах, новых землях и о жаловании, которое они получат. Завершались последние приготовления, стратегия менялась и менялась на Совете, паши никак не могли прийти к общему мнению, над чем Ибрагим посмеивался, лазая им под шкуру. Не назначенный главнокомандующим, почему-то именно он больше всех заботился о состоянии войск: проверял готовности пушек, выдавал новую амуницию солдатам, следил за доставкой лошадей из провинций. Гордость не позволяла ему рассказать падишаху о своих трудах, пусть идет с теми, кому глубоко наплевать, хватит ли фуража лошадям или нет.
— Вы за бородами своими смотреть не умеете, какое же вам войско… — усмехался паша не со злостью. Он смирился с оставлением в столице. Короткий сон, запах крови и пороха, хлеб и вода, страх и гордость победы — пусть другие почувствуют. Он порешает дела здесь, в столице, вместе с шехзаде Мустафой, предвкушая поджатый хвост Хюррем султан и ее неудовольствие. Его ждали битвы в этом дворце не хуже, чем осада Буды…
Султан Сулейман в этот месяц почти отказался от дел. Целыми днями никого не пускал в свои покои, затмевая свое сознание украшениями. Лазуриты и изумруды своими острыми гранями выцарапывали из него боль, что осталась после разоблачения Фирузе. Он не сможет больше никому доверять… Никому и никогда.