Махидевран хотела что-то ответить с возмущением, Хатидже с Гюльфем бросили на Хюррем ненавистные взгляды, Михримах заперебирала пальцами, не зная, чего и ждать. Но лишь Ибрагим паша подошел ближе к ней и произнес:
— Вы забываетесь, Хюррем султан. Шехзаде Мустафа успешно руководит целой провинцией, а некоторые не могут справиться даже с обычным гаремом, — ухмыльнулся паша, ловя на себе восхищенные взгляды султанш.
«Вот на чьей ты стороне…» — прошептала Хюррем. Скулы ее вмиг заострились, очи гневно сверкнули. Как же она хотела сбить его с ног прямо сейчас и опустить в бурлящий котел. Ладно, Махидевран, ладно, страдалицы, но чтобы он вот так сейчас упрекнул ее в недоглядении Фирузе, султанского гарема. Уж лучше бы Аяз паша отдал тетрадь в тот день султану, на одного колющего языка было бы меньше...
— Мм, а некоторые не могут разобраться со своими женщинами и неумением командовать войсками. Да уж, на их фоне шехзаде — настоящий правитель, — выпалила Хюррем, поджав губы.
— Хюррем! — вскрикнула Хатидже султан. Удар. Удар по ее любви, удар по Ибрагиму.
— Наслаждайтесь жизнью во дворце, пока снова не вернулись в свои логова. Идем, Михримах, — величаво развернувшись, Хюррем медлительно постучала стражникам, чтобы разозлить их еще пуще.
— Госпожа, не обращайте внимания на ее слова, это все пустая болтовня, — торопливо сказала Махидевран, обняв за плечо Хатидже. — Правда ведь, паша? — умоляюще спросила она, но он будто не услышал ее и вмиг вышел из покоев.
Услышав его быстрые шаги, Хюррем сказала идти Михримах до своей комнаты, а сама повернулась к нему с довольной ухмылкой. Попала в цель.
— Войну хочешь? — спросил Ибрагим, тяжело дыша.
— Не нужно задевать меня, паша, со своим гадюшником. Я ведь отвечу, ты знаешь, — голос споен, а в сердце пекутся угли.
— Мустафу не трожь. Ни своим поганым языком, ни своими погаными интригами. Поняла меня? — злобно спросил он.
— И в мыслях не было… — улыбнулась Хюррем, загорелся ее изумрудный блеск.
Паша взирал на ее локоны, что так свободно расположились у глубокого декольте, своими золотыми завитками напоминающие ему колоски ржи с полей Парги. Такие же свежие, бодрые, несгибающиеся под ветром и грозами. Что-то теплое, родное заглушило его гнев.
— Хюррем… Я тебя обезопасить хочу, — произнес он вмиг серьезно, взглянув на нее как-то по-свойски и мирно, даже пугающе.
— От кого же?
— От тебя самой… — Ибрагим прошел мимо нее, утаив взгляд.
Хюррем, ничего не понимая, лишь покачала головой с поднятыми бровями.
«Небо и земля, добро и зло, верность и предательство…» — мелькнуло в голове Ибрагима. — «Почему ничего в этом мире не может быть целым, единым? Почему только две дороги перед тобой — любовь или ненависть, смех или слезы, весь мир или она… И любая из дорог, которую ты выберешь, принесет кому-то боль. Ибрагим, ты на распутье, так имей же смелость сделать выбор, пусть он погубит тебя, пусть. Все равно конец этой дороги — сырая земля… Ну, а кем же ты ляжешь в нее? Предателем или героем? Рабом или господином? Все одно…»
С приездом шехзаде во дворце многое изменилось. Самые никудышные и пыльные покои в гареме отдали Махидевран под предлогом, что ее старые покои еще не успели отремонтировать к ее приезду. Она поворчала, поворчала, морщины на лице повздрагивали, да и успокоились, ожидая обещаний Хюррем поскорее завершить там ремонт. Перед ней была уже не та Махидевран, что тратила баснословные суммы себе на наряды и украшения, пытаясь выглядеть безупречно, а простая женщина, которая живет только жизнью сына. Скромные шелка, одна и та же прическа, стареющие глаза — всё, что осталось от некогда прекрасной розы.
Но она все еще была полна энергии собраться и поговорить, пообсуждать Хюррем с Хатидже и Гюльфем, что стало для нее чуть ли не вторым смыслом жизни. Они устраивали праздники в гареме, пили щербет и вели пустые разговоры, которые уже сто раз были обговорены. Иногда к ним присоединялась и Михримах — и они вежливо переходили на житейские вопросы, не касаясь ее матери.
Мустафа спокойно занимался делами с Ибрагимом пашой, проводил время с Баязидом и Джихангиром, которое Хюррем постоянно пыталась как-то ограничить — то уведет Джихангира, то пошлет на уроки Баязида. Мустафа понимал ее и не смел попрекать этим. Отец приказал, чтобы здесь всё было мирно. Значит, так и будет.
Но миром и не пахло между Ибрагимом и Хюррем. После последнего разговора они едва разговаривали, встречаясь изредко глазами. Хюррем вспоминала ночь на балконе и не верила своим воспоминаниям — разве он ее спас, а не затолкал в рот яд?