Он смотрел на нее, смотрел, когда она не видела. В дворцовом саду, в главных покоях, в коридорах дворца… В груди щипало, было непонятно, что хотелось: новую стычку с ней, кого-то вместе убить или снова излить душу. И так по кругу, по кругу… Мысли разъедали, Ибрагим думал, что заставит их замолчать, просто не видевшись с ней и отдав себя семье. Но дом его постоянно обращался преисподней. Спасали только искренние объятия детей, которые ничего не требовали от него и ничего не ждали.
Так и прошло полтора месяца своеобразной жизни, наступило знойное лето во всех своих красках. В одну из пятниц шехзаде Мустафа, как обычно, направился в мечеть Айя-София совершить пятничную молитву, которую Ибрагим ждал как чудо света. Молитвы очищали его разум и душу, наполняя недолгим покоем. Словно Бог только касается его, а затем оставляет вновь искушениям и грехам.
По подобию падишаха шехзаде также распорядился каждую пятницу собирать жалобы с населения. Величавая Айя-София встречала у своих подножий несчетный люд с просьбами, жалобами и восхвалениями шехзаде. В этот солнечный день мечеть словно вместе с жителями столицы кричала ему: «Долгих лет шехзаде!», сверкая своими небесными минаретами и куполами. Мустафа выезжал из нее с пашой и другими приближенными на коне, слыша по левую и правую руку громкую хвалу. Сотни рук тянулись вверх, к нему, возгласы затуманивали взор. Янычары и стража с трудом сдерживали толпу, готовую радостно посыпаться на шехзаде.
— Видите, как вас боготворят, — сказал Ибрагим, держа коня за узду.
— Только вот за что? Они совсем не знают меня, — Мустафа не успевал поворачивать голову в ту сторону, где громче всех кричали его имя.
— Голода нет, бунта нет, есть достаток и хлеб — вот главное, что нужно народу для любви к правителю.
Уже почти виднелся конец толпы, скоро вновь дворец и мелкие заботы. Мустафа поторопил коня, однако через секунды обернулся на встревоженный вскрик — в его стражника, что ехал рядом с ним, попала стрела.
— Скачите, шехзаде! Быстрее! — крикнул бешено Ибрагим паша и дал знак стражникам, чтобы сопроводили шехзаде. В растерянности Мустафа ударил коня и поспешил со стражей во дворец, все время оглядываясь.
Ибрагим паша, не теряя ни секунды, спрыгнул с седла и приказал янычарам увезти незаметно убитого стражника и найти того, кто стрелял. Сердце бешено заколотилось, сотни людей в недоумении, почему их шехзаде сбежал быстрее ветра. Не слушая людские недоумения, паша стал смотреть в оба — янычары разделились и в спешке начали прочесывать толпу. Но разве можно обежать целый муравейник и найти нужного муравья… Но Ибрагим терпеливо ждал. Никто не смеет покушаться на шехзаде. Он не позволит! Хюррем, Хюррем… Имя это не выходило из головы, ударяло и ударяло.
Спустя полчаса народ рассеялся, янычары оцепили все улицы Стамбула. Паша смотрел на величественную мечеть, пытаясь не терять контроль над собой. Мощеная тропа уже наизусть выучила его подошву сапог, когда к нему подъехал отряд янычар с лежащим человеком на седле. Они спустили его с лошади и поднесли к паше вместе с окровавленным луком. Бандит лежал на их руках с проткнутым животом от кинжала.
— Как вы посмели его убить?! — вскричал Ибрагим в гневе.
— Паша, мы нашли его уже мертвым.
— Так… Обойдите улицы, все дома. Узнайте, кто этот человек! Живо! — закричал он, схватив за воротник одного из них.
Поиски продолжались до вечера. Паша, чтобы не сойти с ума от ожидания, вошел в мечеть и, совершив намаз среди красивейших росписей исламской культуры, пытался найти успокоение. Оно не приходило. Стоя на коленях, паша поднял голову вверх — безграничный свет, свет разноцветных стекол и головокружение от размера купола. Гармония красок и закона Аллаха, запечатавшегося на мощных стенах. Но, внимательно рассмотрев расписной потолок, он увидел часть лица Богородицы, стертой наполовину. Отголоски Византии, Константинополя, который так безжалостно захватили османы. Он долго смотрел на лик Богородицы, видя ее красиво прорисованные глаза и руки, держащие Иисуса. Среди арабских знаков, заполнивших стены, он почувствовал что-то щепетильное и родное из детства, будто хлеб из материнских рук. Пальцы потянулись сложиться в трехперстие, чтобы покреститься, однако паша резко взмахнул рукой, притронувшись ко лбу. «Христианство, Мусульманство… Даже Бог в этом гнилом мире не может быть един. Что ж о другом думать» — подумал он со вздохом, услышав быстрые шаги.
— Паша, мы узнали, кто он такой. Беглый из Анатолии, жил в столице пару лет, вел грабежи. Семьи нет, дом пуст совершенно, — произнес янычар.
Подняв последний взгляд на теплый древний лик, паша поднялся с колен, надел тюрбан и торопливым шагом покинул мечеть.