Медленно, словно к огню, он притронулся к слезной щеке и утер ее ладонью. Изумрудный блеск кричал, кричал громко и беззвучно, глядя в темно-агатовые глаза паши. «Когда-нибудь смерть и страх исчезнут, исчезнут. И все будет хорошо», — говорил его взгляд изумрудным камням, что уже перестали плакать. Мимолетная улыбка, улыбка - не усмешка, не ядовитая ухмылка, а улыбка - искренняя и чарующая. Ибрагим улыбнулся ей в ответ, не убирая ладони от щеки.
Вот она перед ним, такая простая и искренняя. Паша подошел к ней ближе, взглянув в глубокие распахнутые глаза. Океан, в коем он утонул, не зная дна.
Не сдержался. Он притронулся к ее талии и притянул Хюррем к себе, жадно, страстно поцеловав губы, столько раз ранящие его, не жалея. Что он делал — не знал. Хюррем в рвении и испуге пару раз ударила его по груди и оттолкнулась от него, готовая закричать.
Но, посмотрев на его лицо, такое вмиг показавшееся родным, вновь прильнула к его губам, обняв крепко за широкие плечи…
VI. Просто ты любишь меня
Не сдержался. Он притронулся к ее талии и притянул Хюррем к себе, жадно, страстно поцеловав губы, столько раз ранящие его, не жалея. Что он делал — не знал. Хюррем в рвении и испуге пару раз ударила его по груди и оттолкнулась от него, готовая закричать.
Но, посмотрев на его лицо, такое вмиг показавшееся родным, вновь прильнула к его губам, обняв крепко за широкие плечи. Такие крепкие и непоколебимые, как и он сам. Хюррем вмиг обдало жаром, дыхание затрепетало, руки задрожали, не чувствуя сильной спины.
Паша на миг отстранился от нее. Смотрит, смотрит, пожирает. Изумрудные глаза вторили согласно, кричали и умоляли: «Не оставляй меня, мой враг, мой убийца, моя душа». Души их сливались губами, и весь свет замолчал, боясь шепнуть что-то лишнее. Ибрагим притронулся к ее шее, сладостно вдыхая дурманный аромат ночных масел, притронулся к плечу, оголив его и вцепившись крепко рукой. «Нельзя, нельзя!» — кричало изнутри, но он ничего не хотел знать. Желание, неуемное желание разгорелось в нем, оглушая и лишая разума. Ее плечи, сладостные и горячие, этот взгляд, эта улыбка… Все сливалось и мешалось.
Рывком он усадил ее на тахту, запуская руки на сорочку, шайтан бы ее побрал. Она перед ним, он победил, безумство победило… Хюррем опустила голову на подушки, пробирая взглядом пашу. Он целовал ее плечи, шею, стягивал сорочку, оставляя ее перед ним почти нагой, как и ее душу. Руки тянулись сорвать с него проклятый кафтан, тянулись к его бороде, к его довольной ухмылке и массивной груди, обвить ее поцелуями и объятиями. Но вдруг ладони ее начали отстраняться, губы стыдливо поджались.
— Ибрагим… — прошептала она и настойчиво отодвинула его руки от себя, руки, не знающие поражений, но вмиг и они остановились. Реальность вновь впустила свои когти. Поднявшись с тахты, Хюррем, стоя спиной к нему, спешно принялась за ленты своего одеяния, наскоро завязывая их. Дыхание бешено билось в такт ударам сердца. Безумие, лишь безумие.
— Ничего не было, Ибрагим паша. Вы можете идти, — проронила она через плечо, исподлобья взглянув на него.
Паша важно раскинул руки на спинках тахты и ехидно улыбнулся, готовясь лезть под шкуру. Его, как и маленького ребенка, оставили без сладкого, без выигрыша, без победы, натешались и оттолкнули. Такого он точно не прощал.
— Понимаю. Понимаю. Сия минутка — порыв слабости, скажешь ты. Но нет, Хюррем султан, нет, — сказал он медленно и поднялся с тахты, приблизившись к ней. Она сложила руки на груди, пытаясь прийти в себя. Что это было? Как посмела? Совесть разрывала на части ее сознание, жестокая и непримиримая, заставив Хюррем закаменеть.
— Не думай, что я давно тебя желаю и наконец выбрал удачный момент, — говорил он, приняв свой обычный режущий тон. — Охотник рад любой добыче, тем более, если она запретная, — тяжелыми шагами он обходил Хюррем, остановившись сзади. — Запуганная, замученная кошка, что мнит себя львицей, — он схватил ее за шею, уткнувшись в рыжие локоны.
Хюррем не боялась его, с тяжелым вздохом пытаясь вырваться от железного хвата, который казался ей и упоением, и унижением. Паша лишь вновь вернулся в свое привычное скотское состояние, какое выработано лучше любого боевого приема.