***
Близился священный четверг, должен был свершиться договор с Фирузе — кто же выпьет яд? Хюррем бросала мысли прочь о проигрыше. Султан не откажется от своей законной супруги, что не покидала его и в горе и в радости, была опорой и пристанищем. Ведь не откажется?
Хюррем отвлекалась как могла от плохих мыслей — раздавала приказы Сюмбюлю с Афифе, трапезничала с детьми, читала сказки Джихангиру. Но все равно тревога не покидала ее сознание, захватывала постепенно и неотвратимо. Султанша давила себе пальцами на виски, сидя на софе. «Все будет хорошо. Сулейман не любит ее, лживы ее слова. Всё ложь. Истина лишь я и наша любовь».
Сон тоже покинул госпожу, как и спокойствие. Как ей не хватало сейчас любящих глаз повелителя, его успокаивающих и целующих уст. Вцепившись пальцами в простынь, она твердо решила высказать ему все, что накопилось в душе. Если, конечно, позовет в свои покои…
Она помнила прошлый четверг, его холодную отчужденность и взгляд, сосредоточенный на драгоценном камне, а не на ней. Суровое молчание вперемешку с работой над кольцом и тонкая отдаленность, что росла и росла между ними. «Любишь ли ты ее?» — спросила она в тот вечер. Молчание. Оглушающие молчание, ранящее ледяной стрелой. Острый разум её прекрасно понял это молчание, а вот сердце отказывалось верить. «Сердце, сердце мое сердце, некогда чуткое и прозорливое, не вводи меня в заблуждение, не вводи в лживую надежду, дай знак, почувствуй знак, умоляю…» — думала Хюррем, вскинув одеяло и присев на кровати. Она притронулась к шее и глубоко вздохнула в унисон сердечному стуку…
II. Самоубийцы — последние из трусов
Наступил четверг. Хюррем поднялась с первыми лучами солнца, казалось, сон оставил ее насовсем. Все шло своим чередом: завтрак, мелкие хлопоты, приказы, встречи с детьми. Самый обычный день без происшествий и ссор. Султанша не ждала с тряской вечера, слуги и дети не давали ей окунуться в тревожное вечное ожидание. Но вечер близился, наступила пора готовиться — повелитель ее сегодня будет ждать.
Рабыни делали всё, чтобы их госпожа блистала ослепительней первой звезды на небосводе. Они причесали ее рыжие локоны, собрав их в миловидную прическу, подготовили алое платье с вырезом на рукавах и груди. Драгоценные камни ютились на сережках и колье, уступая своим блеском глазам султанши. Хюррем смотрела на себя в зеркало с улыбкой и восхищением. «Прочь химеры, прочь тревожные волненья» — будто вторили ее глаза, полные предвкушения безграничного счастья, как у маленькой девочки. Фирузе не занимала ни одной ее мысли и тревоги, словно ее и не существовало, словно не было столько ревностной горечи…
Иногда нужно возвращаться в детство, чтобы не дать реальности поглотить себя, заставить детство проснуться, таящееся глубоко внутри, так скоро ушедшее безвозвратно. Хюррем последний раз кинула в зеркало любующийся взор и глубоко вздохнула — прочь, маленькая девочка, прочь, всесильная госпожа. В эту ночь она лишь рабыня Хюррем для своего повелителя.
Собравшись с духом и накинув шелковый платок, султанша достала из шкатулки флакончик с ядом и спрятала его в рукав. «Это тебе, Фирузе. Тебе» — подумала она и отворила двери, поспешив в покои повелителя. Сегодня она ему все выскажет, молчание и отчужденность сгинут. Приди, любовь и красота.
Шаг, еще шаг. С приближением золотого пути дыхание ее замирало, сжимались кулаки и губы. «Неужели всё будет кончено?». Хюррем пугалась этой мысли. От скольких женщин она избавлялась, которых принимал у себя повелитель — о таком она никогда не думала. Тонкая грань, тонкая нить, а впереди — пропасть…
С замиранием сердца она приблизилась к покоям повелителя. Вздох, стук, оглушающая тишина, лишь ее дрожащее дыхание.
— Извините, госпожа, падишах сейчас с Фирузе хатун, — молвил один из стражников у дверей.
Мир остановился. Железный голос приговора раздавливал виски. Кончено. Хюррем медленно отстранилась от покоев, жадно хватая воздух. Шаг всё замедлялся, спина теряла осанку. Служанки были готовы тут же поддержать госпожу, но она лишь тихо им прошептала:
— Оставьте меня. Я засну в покоях Михримах.
Девушки не стали противиться своей госпоже и пошли обратно в гарем, опасливо оглядываясь на Хюррем султан. Султанша притронулась рукой к громадной стене и чуть наклонилась, схватившись за грудь. Внутри всё рвалось на части, разрываясь на груды осколков и впиваясь в плоть. Исчезли звуки, лампады начали затухать. Слезы рвались яростно наружу, сдавливая горло твердым комом. Крик, оглушающий крик извергала ее душа, она зароптала, голова погрязла в колющей боли…