— Я лишь предупредить тебя хочу, — шепнул он, сильнее надавив на горло и отстранившись от волос, услышав жадное искание воздуха, сродни утопающему. — Ежели еще раз твои интриги коснутся Мустафы — берегись! Моя рука лишит эту нежную шейку дыхания.
Хюррем, задыхаясь, в мгновение вырвалась из его рук и сверкнула ненавистным взглядом, делая глубокие вдохи. Вот он, вот он его огонь, коем он так не мог насытиться. Как и всегда, ее горящие изумруды вызывали за секунды букет колыханий в груди. Скоро уже там всё взорвется напрочь.
— Это я тебя предупредить хочу, — сказала твердо Хюррем со всё еще неспокойным дыханием. Лунный свет сполна поприветствовал волчьи глаза, что вспыхивали совсем близко. Совсем напротив, все ближе и ближе. — Эта война не закончится. И я сделаю все, чтобы ее исход был на стороне моей семьи, — бросила она ему в лицо уверенно. — Два пути, жизнь и смерть, солнце и вечная тьма. Вас всех она поглотит, — усмехнулась она, игриво накрутив на палец клочок его бороды.
— Минуты назад ты бы так не говорила… — улыбнулся Ибрагим, держа на руках вкус ее обезумевших прикосновений. — Мне интересно, почему ты никогда не просишь меня, не намекаешь перейти на твою сторону?
— Ты не из тех, кто предает. Только можешь напакостить… — произнесла она с ухмылкой, припоминая его обман с Фирузе и измену Хатидже султан. Он может изменить клятвам, словам, нелепым переговорщикам, но тем, кому всецело принадлежит его душа — никогда. Таким она поняла его еще давно.
— Славно. Славно. Что ж, позвольте оставить вас, Хюррем султан, — напыщенно произнес он, оглядев ее с головы до ног. Довольный, как никогда. Что в нем бушевало, любовь ли, страсть ли? Бог упаси сейчас говорить о любви. Пылкие признания, слезы, просьбы о встречах — нет, нет, нет. Уже проходили. Что-то опьяняющее, колющее, что так обжигает нутро. Просто ли желание, которое возникает во всяком борделе?
Паша не знал, что сейчас двигало им, какая из человеческих мерзостей. Но довольство вызывало то, что и в Хюррем это полыхает. Быть может, весь этот дьявольский накал нервов, оскорблений, издевок и интриг собрался в одно мгновение и разорвался между ними? Никто не знал, тянуло, просто тянуло. И как же мешали шепотки дряхлой совести! Молчаливая годами, она вдруг начала выказывать свое возмущение. Сколько же дел портит иногда блажь совести!
— Почему вы не уходите? — спросила ледяным голосом Хюррем, теребя пальцы. Все ее сейчас выдавало — и нервные руки, и взмахи волос, и глаза, старающиеся не смотреть на пашу, как бы она не старалась…
— Потому что я не хочу. И ты тоже… — проронил он с усмешкой и зашагал к дверям, забыв про свое «шпионское» одеяние. Грохот дверей оглушил все вокруг, но только не сонных служанок, караулящих их, не узнавших при отголосках лампад грозную мужскую фигуру, стремительно ступающую из покоев Хасеки повелителя.
Хюррем в беспамятстве присела на софу, закрыв лицо руками. Как она позволила? Как? Этому бездушному, алчному, нерадивому дотронуться до нее… Султанша сомкнула руками колени, гоня его прочь из головы всеми силами. «Змей, змей! Все это слабость, мгновенная слабость…» — вторила она, пытаясь оправдаться перед собой. «Ничего больше не повторится, никто об этом не узнает. Ненавижу…» — протестовало ее сознание, в груди все сжималось и сжималось. Хюррем дотронулась до шеи, вспоминая его хват, и одернула тут же руку, как от огня. Как же она ненавидела его в этот момент и как же вспоминала близкое дыхание, что сливалось с ее. «Похоть! Жалкая похоть!» — думала она, не в силах забраться в постель. Забыть, все забыть — было для нее выходом из этой ночи. Только вот как, она не знала.
Вернувшись в свой дворцовый кабинет, паша наглухо закрыл двери и начал долго и бессвязно ходить по ковру, потирая бороду. Как он мог поддаться этой славянке? Да что уж было врать, оба нырнули с головой… В один момент Ибрагим яростно опрокинул свой
рабочий стол с глупой фарфоровой вазой и чернильницей. Грохот на мгновение унял его пороховую бочку. Дыхание злилось, не успокаивалось, ударяя лишь одним именем — Хюррем…
Черное пятно растеклось по ковру вместе с осколками вазы, придав узору ковра своеобразное дополнение. «Ты — мое пятно среди бесчисленных нитей моего ковра» — подумал паша и со вздохом откинулся на диван, закрыв глаза. Возникло страстное желание осушить бутылку вина.