Но не может так продолжаться вечно. Когда-нибудь удача отвернется, и кто-то из этих двоих окажется перед ногами другого или же под ногами, в сырой земле… А это еще сыновья султана не сцепились меж собой… И самое скверное для Ибрагима было то, что он — простая пешка. Раньше он воевал с Хюррем на равных, а теперь лишь как самый влиятельный сторонник Мустафы. Ах, если бы он был ее сыном, если бы в Османской империи дети признавались только от одной-единственной жены — ничего бы этого не было. Когда-нибудь эту великую империю погубят не враги внешние или внутренние, а простое многоженство.
Паша взял в ладонь перо и вмиг разломал его на части, бросив на ковер. Всё внутри протестовало, зверело. На секунды он представил, как Мустафа, став падишахом, ссылает Хюррем в Старый дворец оплакивать четверых невинных шехзаде, в траурном наряде, бледную, заплаканную и почти безжизненную… А он в это время становится фактическим соправителем Мустафы, держа в руках всю империю. Сердце сжалось, пустив к горлу деревянный ком. Но разве Мустафа сможет убить своих братьев? Когда дело будет касаться власти, даже ангел отрежет крылья другому. И всё же Хюррем… Он чувствовал себя мерзавцем впервые в жизни самым настоящим. Сначала выслушивать ее печали, помочь, обнять и понять… а потом вот так просто обещать убить ее. Нет, это не по-мужски, не по-человечески. «Но так будет лучше. Две стороны, жизнь и смерть» — он вспомнил ее слова. «Кто-то должен вкусить смерть рано или поздно. Но она ли?» — в замешательстве паша охватил руками голову, пытаясь раздавить в клочья. Готов ли он расстаться со смехом, с чарующим изумрудным блеском, со стремительной походкой и прямотой стана, с вьющимися локонами, с накалом бесед и игривыми усмешками ради блага Мустафы?
Паша сжал ладони в кулаки и глубоко вздохнул. Чтобы из его жизни ушла Александра из Рогатина — немыслимо…
Дни потекли нагнетающей чередою. Мустафа, отчаявшись найти виновного в покушении, предпочел забыть о нем, посвящая время семье и делам с Ибрагимом пашой. Для Паргалы это было избавлением — забыться в казенных бумагах, в разговорах с Мустафой, в строгих приказах. Благодаря им образ рыжеволосой султанши все реже стал посещать его днем, но ночью же он будто оживал в его сознании. Паша просыпался в холодном поту от пронзительного взгляда, от крика о помощи. Она не покидала его сны, представая перед ним то плачущей и потерянной, то победоносно смотрящей на его казнь. Паша после пробуждения выходил на свежий воздух и еще долго не мог заснуть.
Во дворце же они практически не виделись. Один раз, будучи в главных покоях с Мустафой и Баязидом, паша увидел Хюррем, пришедшую увести своего сына. Она посмотрела на него так, будто бы он был сущим татарином, который когда-то давно пришел на ее землю и устроил резню. Но всё же в выражении ее лица сверкало что-то жалостливое, томное, над которым у Ибрагима губы не вздрагивали в ухмылке. Лунный свет бросился в память, подушки, укутавшие ее голову, руки на его спине, притягивающие и притягивающие… Сущая пытка. «Только ради того, что заставить замолчать память, от нее и стоит избавиться» — думал, шутя, паша. Но кто же знал, что его иронии окажутся явью, о коей он так хотел забыть.
К полудню следующего дня Сюмбюль ага торопился в покои Хюррем султан, перебирая башмаками.
— Госпожа моя, Хатидже султан сегодня устраивает ужин в своем дворце. Приглашают вас, шехзаде и Михримах султан, — произнес он торопливо с поклоном.
Хюррем, перебирая украшения в покрытой жемчугом шкатулке, лишь усмехнулась на сказанное.
— Хотят с изысканными блюдами пожирать еще и меня? Я бы рада испортить им сие застолье, но не сегодня… — с улыбкой произнесла она.
— Но вы же не оставите их скучать? И потом, шехзаде Баязид с Михримах султан уже отправились туда утром, мне сказали, с Ибрагимом пашой.
— С Ибрагимом? Почему мне не доложили?! — воскликнула она злостно, захлопнув шкатулку.
— Простите, но я думаю, они заторопились к султанзаде Осману и Хуриджихан султан, не более того, — взволнованно объяснялся Сюмбюль.
— Скажи, пусть вечером мне готовят карету. Надо повидать дорогих гостей. Моих детей нельзя оставлять наедине с ними. Можешь идти.
Предвкушение вмиг затуманило ее сознание, предвкушение встречи, слов, взглядов. Она хотела видеть его. Пусть даже за европейским столом, в окружении недругов — но видеть, видеть, видеть. Даже когда при взгляде на него начинало бушевать неиссякаемое желание отомстить и придушить еще сильнее, ей все равно хотелось его видеть. Хоть вдалеке, хоть боковым зрением. Это пугало Хюррем. Не было никакого стыда ни перед Сулейманом, ни перед рабынями, что могли их услышать, лишь неуемное желание чувствовать его подле. Словно маленькая вредная девчушка, что сначала бросает куклу в грязь, а потом прижимает крепко к сердцу.