Паша лишь положил руки за голову и деловито произнес:
— А дальше, Хюррем, хороший сон, — он поманил ее игриво рукой и вновь ощутил милое лицо рядом. — Что за привычка вечно портить момент? — усмехнулся паша.
Хюррем поднялась на локте, приблизившись к нему, очерчивая кружки на волосах его груди.
— Я должна тебя ненавидеть, как и всегда, не подпускать к себе. Что ты сделал со мною? — спросила с улыбкой она.
— Просто ты любишь меня, — ухмыльнулся паша, как хитрый кот в масле.
Хюррем не ответила, вновь опустив голову ему плечо. Она больше не хотела никогда думать о любви. Просто хорошо и спокойно в его объятьях. Зачем портить покой каким-то смрадным словом, что кроме бед ничего не приносит? Но ведь именно ее подтверждали слова паши. «Не будет мне жизни без тебя» — как же наивно и банально это звучало, но как твердо въелось в душу. Хотел убить ее, но вдруг одумался и спас — какие же еще могут быть доказательства? Будь она хрупкой натурой, вроде Хатидже, она бы не простила во век это покушение. Но Хюррем годами ходит со смертью за ручку, и что удивляться — она бы сделала то же самое, что и паша...
***
К полудню следующего дня, когда шехзаде собирались возвращаться с охоты во дворец, к Мустафе приехал встревоженный гонец. Запыхавшись, он бросился к нему на колени, чуть не крича:
— Бунт в столице, господин! Слухи, что падишах проиграл несколько сражений и растерял свое войско, затуманили народ! Оставшиеся янычары подстрекли жителей — вас хотят на престол возвести, шехзаде!
VII. Всем шкура своя дорога
— Бунт в столице, господин! Слухи, что падишах проиграл несколько сражений и растерял свое войско, затуманили народ! Оставшиеся янычары подстрекли жителей — вас хотят на престол возвести, шехзаде! — тараторил с волнением гонец.
Мустафа не верил своим ушам, хотел закричать, что все это ложь. Какой может быть бунт, когда падишах в походе? Султан доверил сыну столицу, и как же сильно теперь Мустафа страшился его огорчить этой дерзкой выходкой янычар. Но делать было нечего. Строгим приказом он велел отправляться во дворец, молясь Всевышнему, чтобы всё наладилось.
***
Ранним утром Ибрагим паша поднялся с кровати, стараясь не шуметь даже шагом. Хюррем все еще спала, обнимая подушку. Ужасно хотелось есть. Одевшись, Ибрагим принялся обыскивать наклоненный маленький шкафчик — ни крошки. С безнадежным вздохом паша присел на кровать, взглянув на спящую султаншу. Как же она была красива. Маленький сопящий нос, рыжие локоны в беспорядке, сонные ямочки на краю губ… Рай прошлой ночи закончился — наступило беспощадное утро.
— Прошу заметить, я очень чутко сплю, — сказала звонко с улыбкой Хюррем, не открывая глаз.
— В таком случае поторапливайся — нас ждет преисподняя, — сверкнул он глазами.
— Отвернись, — послышался шутливый тон. Хюррем свесила ноги с кровати, укрывая нагое тело одеялом.
Ибрагим расплылся в улыбке и поднялся, сложив руки за спину, отвернувшись.
— Поздно вы вспомнили о приличии, ох, поздно… — перед глазами возникли ее плечи при лунном свете.
— Когда-то нужно, — Хюррем накинула на голову платок и приблизилась к нему. — Теперь можно и в преисподнюю.
Разговор не клеился весь поход по лесу. Прошлая ночь оставила в них отпечаток. Как теперь себя вести? Как любовники или соратники? Соратники из них такие же, как волк с лисицей. Так что упаси Бог быть любовниками, падкими до писем, встреч, милых признаний. Выходит, всё остается, как есть — просто самые близкие люди к падишаху, вечно делящие место рядом с ним. Но так уже быть не могло.
— Вы так спешили найти меня, что не оставили прямой травы в лесу, — говорила Хюррем, видя грубые обрубки веток и кустов. Ибрагим шел впереди нее, не спуская глаз с ветвистых крон, целующих голубое небо.
— А то как же, Хюррем султан. К шайтану, говорят, путь охотнее всего, — съязвил паша. Что это с ним? Ночью, значит, молился до беспамятства найти ее, а сейчас снова задирает нос. Но это приободряло, не давая возникнуть скучной мелодраме меж ними.
— Раз так, а как же ты сейчас вернешься? Твои господа во гнев придут, — усмехалась Хюррем, лаская ладонью верхушки травяных колосков.
Паша вмиг остановился и резко повернулся к ней так, что она от неожиданности наступила на его сапоги. Кольнула все-таки, ну что за наслаждение?
— Я могу оставить тебя прямо здесь на растерзанию полоумному лесничему, что живет в той берлоге, хочешь? — властно спросил он, подняв бровь. Во взгляде мешалось недовольство с обожанием.
— Только, если с тобой, — улыбнулась Хюррем той улыбкой, что всегда будоражила его сознание ненавистью и восхищением, и прошла мимо него, чувствуя всем нутром, что он смотрит вслед.