— Госпожа, я и так в немилости у повелителя. Хотите, чтобы он меня и вовсе казнил за смерть его супруги? — вымолвил Ибрагим убедительно.
— Ты бы сделал так, что никто бы и не подумал на тебя. Почему, скажи мне? — она присела рядом к нему, вцепившись за его руки. — Почему?! — отголоски слез засверкали в ее глазах.
Что делать? Опять лгать? Нет уж, хватит становиться окончательным мерзавцем.
— Давайте оставим этот разговор, — глаза паши поледенели.
Хатидже не надо было иметь тонкую интуицию, понимать голоса его взгляда. Она чувствовала каждой частичкой своего хрупкого тела этот прожигающий лед, лживый и беспощадный. Две слезинки скатились мирно по щеке, губы поджались в трясучке.
— Я знаю, всю ночь ее не было в гареме, а тебя не было в Топкапы! Скажи мне правду! — крикнула она, сдерживая порыв слез.
Ну же, Ибрагим, утешай ее, говори о пылкой любви, как после колебаний с Нигяр. Снова твоя жизнь на волоске.
— Правду ты уже себе придумала. Мою же же не захочешь слушать, — Ибрагим отвел от нее взгляд к узорчатому ковру. Все-таки нужно соврать. — Ежели ты представила какую-то связь между мной и Хюррем, то прошу, брось это. Я лишь уберег себя от гнева повелителя… — каждое слово приносило ему удар, стыд проматывал донельзя.
Снова недосказанность, снова, снова! Хатидже начала понемногу осознавать. Все ложь — и то, что он сейчас говорит, и то, что вновь возродилось меж ними. А может, и не возрождалось.
В мгновение Хатидже поднялась с дивана и громко вскричала:
— Раз вы с ней стали союзниками… Я теперь спокойно могу развестись с тобой, не боясь ее торжества! — слезы усыпали и усыпали ее раскрасневшееся лицо.
Пусть даже он и говорил правду — ничего для нее не менялось. Он не любит ее. Все его старания, все объятия и ласковые слова, какими он завоевал ее снова после истории с Нигяр — все было лишь притворством для сохранения должности. И теперь как никогда Хатидже это чувствовала, привыкшая доверять своим чувствам, как самой себе.
— Чего вы ждете? — железно спросил паша, приблизившись к ней. Холодеющий взор его пробирал до мурашек.
Нет, не сумеет. Она ждала мольбы о пощаде, клятвы, объятия… Но разум протестовал кинжалом.
— Развожусь… развожусь… развожусь, — растерянно выпалила Хатидже, словно будучи не в себе. Одна недосказанность, одно подозрение — и вдруг — жирная точка. Так и бывает после одного предательства — начинается мания искать второе.
Ибрагим отвёл взгляд и прошел мимо нее, оставив наедине со слезами. Грузные шаги, уходящие шаги… Хатидже опустилась на пол, сжимая в кулаках подол платья и горестно кричав. Все было кончено, его лед отогревать она больше не в силах.
Паша захлопнул двери, получив от слуг новый кафтан и тюрбан. Минуты он простоял молча, смотря на свое отражение в венецианском зеркале. «Мерзавец, трус, гнусный лжец. В какую сторону ты свернул, Ибрагим? Зачем оставил свою дорогу, зачем оставил жену, что умереть за тебя готова… Но ты не готов. Значит, правильно свернул? Да, к порогу смерти. Лживый образ, лживая привязанность… Хюррем…» — подумал он и отстранился от зеркала, направившись к своей карете.
Хюррем… Все было из-за нее. На что он променял свое влияние и должность? Быть может, не нужно было ехать спасать ее? «Утянет она меня в могилу…» — недовольно подумал паша, желая больше никогда не вспоминать о ней. Злость, лишь закипающая злость.
Кто бы ему помог забыться лучше, как не старый добрый Матракчи. В этот раз он повел его в не просто таверну. С наступлением заката они пришли в таверну, полную цыганами. Веселые песни и танцы сразу взяли их под тиски. Красочные юбки, звонкие бубны и нескончаемая выпивка. Сперва поглядев за их весельем со стороны, Паргалы с Матракчи затем закружились в их сети. Паше не нужно знать слов их песен, знать движения танцев. Он просто пел и танцевал, окунаясь в этом звонком хаосе в детство, когда бедняки в праздники высыпали на улицы веселиться и радоваться, среди которых терялся маленький Тео. И сейчас он затерялся в этой кутерьме сережек и шаровар…
— Дружочек, а дай-ка я тебе погадаю, — сманила его одна цыганка, сверкая оголенными плечами в лазоревой рубахе, не покрывающей талию.
— А погадай, — в хмеле Ибрагим присел к ней за столик, протянув оставшиеся золотые из-под своего кошеля. Он даже не заметил, как украли у него остальные.
Черноволосая взяла его холодную ладонь и начала томно вглядываться в нее, глядя игриво на пашу исподлобья.
— Пугать тебя неохота, эфенди. Да вот только смерть движется, такая, что оплакивать ее будут тысячи озер и тысячи рек. А ты глядишь все по сторонам, следишь и следишь, не зная, куда деться, — говорила она громко сквозь посторонний веселый шум. Она показала на две маленькие линии, что разъединились из большой.