Ибрагим, теряющий самообладание, конечно же, их не увидел.
— И всему виной женщина. Богатство, власть окружают тебя, только все это ничто по сравнению с этой женщиной.
— И как мне быть? — заплетавшимся языком спросил он.
— Сердце слушай. Даже такое хитрое и безжалостное, как у тебя, обязательно когда-нибудь заговорит… — улыбнулась цыганка и вспорхнула из-за столика, поспешив в танцующий круг.
«Мда. Колдуй не колдуй, а все одно — Хюррем…» — подумал он и, сложив руки на столе, тихо и мирно заснул на них с мыслями о ней.
***
Наследующее утро Хюррем султан отправилась в свой вакф решить кое-какие дела. Комплекс почти был достроен, заведения для бедняков, пара школ и больниц — все они уже ждали первых посетителей. Встретившись с женами пашей, что пожертвовали по своей воле немалые средства, Хюррем султан уже хотела уезжать, пока ее не остановил вернувшийся Сюмбюль.
— Госпожа, я сейчас ходил проведывать друга в одной лавке. Он сказал, что видел вчера Ибрагима пашу вон в той таверне, — Сюмбюль показал пальцем на близкую скромную постройку. — Наверное, он все еще там.
— Видать, прошлое горе у него все никак не проходит… — сказала Хюррем и окинула взглядом здание вакфа из белого известняка с фруктовыми деревьями и молча прошла мимо Сюмбюля, направившись в ту таверну.
Сюмбюль сто раз пожалел, что сказал об этом. Хоть госпожа успокоила его и детей, что в ночь ее исчезновения она решила не ехать к Хатидже султан, а заехать в вакф, опасения Сюмбюля точили насквозь.
Яростный запах табака и выпивки, как же может по-другому пахнуть разгульное место. Хюррем укрылась светлым платком, осматривая помещение. Увидев, что ничего не представляет опасность, Хюррем приказала Сюмбюлю дождаться ее в карете. От цыган здесь не осталось и следа, лишь спящие бедолаги, что попались в их сети, спящий Насух в углу у деревянной бочки и наконец-то Ибрагим.
— Ибрагим паша, неверные придут, а ты все будешь спать… — звонко произнесла она, глядя на его согнувшуюся спину.
Паша через секунды сонно поворчал, однако нашел в себе силы оторвать лицо от сложенных рук. Он продрал глаза и взглянул на нее, как на приход Азраила. Сонливость и усталость пропали в мгновение. Вернулась опять эта тошнотворная мысль: «Все из-за нее, все из-за нее». Но паша заставил ее замолчать, наливаясь бодрящим недовольством с утра.
— Иди за мной, — пробурчал Ибрагим и, как не стараясь идти твердой походкой, шаткими ногами пошел до мрачной комнатки, которую заприметил еще вчера вечером. Сердце рвалось рассказать ей все, закричать, поведать то, что и цыганка не смогла выведать. Однако он уже чувствовал ее потаенные успешки, что накаливали ярость.
С рвением открыв двери, паша вошел с Хюррем в пугающий полумрак среди поломанных стульев и валяющихся досок. С таким же рвением паша захлопнул их, подойдя ближе к султанше. Хюррем в недоумении взглянула на него, открыв лицо. Снова перед ней враг, снова взбешённый соперник, за которым она отныне готова пойти куда угодно. Только вот что с ним сейчас?
— Вероятно, ты взбешен из-за бунта? Это Махидевран подстроила, больше некому. Мустафа не поддался в этот раз, но что же ждать в следующий, когда людские возгласы окончательно затуманят ему взор? Кстати, не ожидала от тебя, похвально. Кричал так, будто опечален был, что не тебя прочили в султаны, — сказала шутя Хюррем, настораживаясь его молчания.
— Можешь радоваться, Хатидже султан развелась со мной, — произнес паша с режущей улыбкой, будто не слыша ее слов. Для него это не было трагедией. Досаднее лишь было любое напоминание, любой намек на победу Хюррем. Но, несмотря на это, он все равно рвался ей рассказать, словно без этого нельзя, как без воздуха.
Хюррем повела губами и вздернула бровью, словно ослышавшись. Но раскаленные глаза паши источали правду. Внутри затрепетал привкус злорадства.
— Ибрагим, я знаю тебя достаточно хорошо. Не верю, что ты и в этот раз не смог заморочить голову госпожи сладкими речами, стамбульский соловей, — улыбнулась Хюррем, опешив от этой новости. Хатидже, это всецело любящее его существо, решилось на развод, который теперь паше сулит немало бед. Но что уж было греха таить — довольство, сущее довольство…
— У соловья пропал голос и желание петь. Теперь надо думать, как мне избежать шелкового шнура. Сестру обидел, жену уволок в постель. Хорош друг, нечего сказать, — сказал паша язвительно. Наконец-то ожил. Утреннее раздражение пропало, осталось только стоящее напротив.