— Мустафа, как бы то ни было, нужно взять власть в свои руки. Мехмед сейчас с армией, нужно вернуть его в столицу, — говорила Махидевран, присев рядом к нему.
— Замолчите! Замолчите! Пока я не поцелую руку отца и не провожу его с молитвой, даже думать ни о чем не смейте! — рьяно вскричал он, потирая переносицу. — Оставьте меня.
Махидевран притронулась к его щеке и тихо произнесла:
— Не позволяй скорби сломить себя. Теперь вся империя принадлежит тебе. Нет места слабости, нет места состраданию. Лишь порядок и только порядок, — маленькими зернами она пыталась натолкнуть его уже сейчас к исполнению закона Фатиха. И как же надеялась, что эти зерна взрастут.
Дождавшись ухода матери, шехзаде опустился на искусный ковер, вознеся руки в молитве. «Сколько ты мне всего не поведал, сколько я тебе не сказал… Молю, не лишай меня своего присутствия, будь со мной, шептай моему сердцу, и я услышу твой шепот. Помоги теперь, не оставляй…»
Махидевран же времени зря не теряла в теплых молитвах — у нее было все продумано до мелочей. Только одна теперь опасность у шехзаде, у его восхождения на трон — Хюррем, что была способна на все, чтобы помешать. Теперь она бессильна. Приказав стражникам идти за ней, Махидевран засветилась победоносной улыбкой. Пусть мрамор этого дворца запомнит щебет ее туфель, знаменующий новую эпоху и новую жизнь.
Хюррем была в своих покоях с детьми. Баязид хвастался сегодняшними достижениями в уроках, Джихангир рассматривал деревянную лошадку на коленях матери, а Михримах писала письмо Мехмеду и Селиму.
— Добавь еще: Селим, прячься от персов за громадными пушками. Они тебя уберегут, трусишка, — смеялся Баязид, сидя на софе.
— Да да, так и напишу: брат желает тебе храбрости, — усмехнулась Михримах, замарав пальцы немного в чернилах.
Хюррем султан улыбнулась, желая добавить и свою присказку к сыновьям, но не успела.
Двери ее покоев стремительно открылись с грохотом. Передав Джихангира в руки Михримах, Хюррем поднялась с софы вместе с детьми, в испуге взглянув на вошедших стражей. Медленно и важно Махидевран приблизилась к ним, сложив руки перед собой.
— Махидевран, как ты смеешь врываться?! Пошла вон сейчас же! — вскричала Хюррем с гневным взглядом. Жилки на шее напряглись, глаза воспылали огнем. — Убирайся, я сказала!!! — рыжие волосы замотались в тряске, мешая глазам. Осмотрев стражей в красных кафтанах, она, словно по инстинкту, раздвинула чуть руки перед детьми.
— Мне больно сообщать эту новость. Наш повелитель в военном лагере предстал перед Всевышним. А ты теперь, Хюррем, отправишься в Старый дворец. Тебя обеспечат всем необходимым, — выпалила Махидевран уверенно, не сводя с нее взгляда.
— Что? Лжешь! Это вы его убили! Убирайтесь!!! — в крике Хюррем схватила ее за красиво уложенный пучок волос и толкнула так, что та повалилась в ноги стражей, хватаясь руками за пол. — Я всех вас уничтожу, пошли вон! — кричала Хюррем, отступая шаги к детям. Михримах обняла братьев, заплакав в тихой дрожи. Джихангир свернулся комочком, закрывшись своими маленькими ручками.
В секунду Баязид отпрянул от сестры, схватив в руки рядом стоящий чугунный подсвечник в форме палки и бросился к матери, не замечая трехкратного биения сердца.
— Моя валиде никуда не поедет! — твердо сказал он, стараясь отмахнуть мысли об отце. Колыхающаяся отроческая грудь готова была извергнуть лаву огня.
Махидевран поднялась, отряхнув платье с позолоченными нитями, и вскинула голову с холодным убийственным взглядом, режущим с сухими скулами на горделивом лице.
— Я бы могла оставить тебя здесь. Но ты сама сделала себе приговор своими кознями против Мустафы. Моя задача — лишь уберечь его… — произнесла она и махнула головой стражникам, чтобы взяли Хюррем под руки. Баязид старался бить яростно их подсвечником, но его грубо оттолкнули, забрав бойкое оружие.
Хюррем сопротивлялась как могла, билась и брыкалась, но ее всё вели, лишая сил.
— Не трогай их, слышишь! Не трогай! Если тронешь — умрешь!!! — кричала султанша, кою как преступницу вывели из покоев, ведя через весь гарем. Рабыни и слуги тут же выбежали на обезумевшие крики. Ехидные и сочувствующие мысли вскружили головы, но всех их объединяло одно умозаключение: «Пришла беда…»
Хюррем сопротивлялась до самой кареты в дворцовом саду, метала головой, кричала о помощи — всё без толку. Никто не ринулся помочь ей. В карету ее усадили почти без сил — лишь с пугающим трясущимся видом, лицо налилось сумасшествием. Стражники уселись рядом с ней, не спуская глаз с бывшей госпожи.