— Я вам дам золото! Вы ни в чем не будете нуждаться, подарю рабынь, гарем заведете! Помогите мне и шехзаде! Их ведь убьют!!! — задыхаясь, она вцепилась в одного из них, окорябав предательскую шею. Глаза ее прожигали, готовые испепелить. Но стражник оттолкнул ее, схватившись за меч. Взгляд нещадящей гиены, что мнит себя львом, — Хюррем хорошо знала этот взгляд, что объединял всех подлецов.
— У вас теперь нет ни гроша. Так что замолчите, а не то с падишахом будут хоронить еще и вас… — угрожающе прохрипел стражник, засунув меч обратно в ножны.
Да, так и должно было быть. «Сулеймана не будет — и я умру» — говорила она когда-то. Но убить себя сейчас, когда ее дети окружены стервятниками — преступление, малодушие. Ее маленькие воины, ее гордость и любовь. «Пусть пока торжествуют. Этого не будет, не будет!» — успокаивала она себя, закрыв лицо руками.
Не взирая на стражу рядом, Михримах подбежала к уходящей Махидевран, слегка утерев насквозь влажные красные глаза.
— Прошу, дозвольте ей дождаться похорон отца! Будьте милосердны, — проронил тихий нетвердый голосок.
Взглянув на жалостливый вид, Махидевран лишь прикоснулась к ее щеке со снисходительным взглядом и прошла мимо нее, закрыв двери.
— Я пойду к Мустафе! — подбежал к ней Баязид, почти не чувствуя ног от перенесенного волненья.
— Ты будь с Джихангиром. А я сейчас вернусь, — Михримах крепко обняла его, прикрыв губы ладонью от нарастающего больного вскрика.
Всё закипело в девичьем сердце, разрывая изнутри волной негодования. «Мустафа не может», — повторяла она, идя по глухим коридорам. Роскошь, беспечность, дорогие украшения и долгие уроки — всего этого будто не было теперь в жизни Михримах. Смышленая девочка, радость отца и матери, вдруг столкнулась с жестокостью жизни. Первый удар — отец, второй — валиде… Но братьев под удар она не подставит! Хоть и шла сейчас по коридорам дворца в воздушном лазоревом платьице, будучи готовой припасть к холодной стене и в слезах укрыться в ней.
— Шехзаде приказал никого не впускать, госпожа, — проронил стражник у дверей, не поднимая головы.
— Сейчас же отвори! Мустафа!!! — вдруг крикнула Михримах, готовясь стучать кулаками.
— Госпожа, что случилось?! — спросил громко из коридора Ибрагим паша, направившись к ней.
— Хоть вы объясните толком, что произошло! Как погиб мой отец, где теперь Мехмед и Селим? Скажите! — растерянно говорила Михримах, округлив в прошении глаза.
Паша лишь непонятливо нахмурил брови и качнул головой.
— О чем вы? — не успел спросить Ибрагим, как в удивлении вместе с Михримах увидел в конце коридора идущего Аяза пашу, за которым следовали с десяток воинов, несших на плечах нечто что-то огромное и длинное, напоминающее гроб…
***
В Старом Дворце Хюррем выделили небольшую комнатку, скромно обставленную мебелью, сродни развалинам, и мрачной серой росписью стен. Стражники почти что толкнули ее в эту комнату, к удивлению, не запирая на ключ. Через минуты к ней пожаловали служанки с большой корзиной никчемных платьев. «Всех уже предупредили, запугали…» — думала Хюррем, сдерживая себя просить их о помощи. Никто не передаст письма, никто не выполнит просьбу. Однако, это же Дворец Слез, не отличающийся статью и красотой, — сюда же еще кто-то заточен. Но не было сил на искание помощи, ноги теряли твердость, готовые повалить ее.
Хюррем присела на пыльный диван и сжала ладони в кулаки, тяжело дыша. Невозможность что-либо сделать бесила ее. Все пути были закрыты. Сюмбюля в Топкапы не оставят, здесь одни гиены, коих ей нечем задобрить. Голова разрывалась в тревожных мыслях. Мехмед, Селим, что с ними? Их уже отправили связанными в столицу, а подлые военачальники ведут назад проигравшую армию? Баязид, Джихангир — всего в пару покоях от смерти. И что же делать…
— Сулейман, теперь ты знаешь на небесах, что я тебе неверна. Ниспошли на меня все, что хочешь, но защити наших сыновей… Ты знал, что когда-нибудь так и будет, почему же не отменил чудовищный закон?! Почему? Для блага государства, конечно. Так вот пусть будет проклято твое государство и власть, что начинаются с крови, пусть! — вскричала она, глядя в темный потолок и схватившись за шею в тяжелом дыхании. Не было скорби по повелителю, не было разрывающей по нем боли. И ей не было стыдно, что случилось — то случилось. Как холодно она провожала его на проклятую войну, так и холодно встречала его на небесах. Стоял лишь страх, затуманивающий сознание и забирающий последние частички жизни.