— Ибрагим… Услышь меня, отговори Мустафу, отговори Мустафу. Помоги нам всем, — прошептала она как молитву, покачнувшись в тяжелом дыхании. Паша, паша, теперь он могущественен, как никогда. Не страшен ему ни развод, ни прошлое недоверие падишаха, лишь самоличная власть с уважающем его Мустафой. «Не возгордись, приди же, приди…» — Хюррем закрыла на миг глаза, вспоминая объятия паши, в коих хоть на секунды она позабыла бы о страхе. Но тут же открыла взор на скрипнувшую дверь.
В ней появилась тощая старуха в красивом темно зеленом наряде. Но ни уложенные волосы, ни роскошь шелков не делали ее хоть как-то привлекательней с глубокими морщинами и маленькими губами, что почти слились с худощавом лицом и с остро выпирающими скулами.
— Что же, добро пожаловать. Слава о тебе достигла и это гнильё, — и с сухой улыбкой она приблизилась к бледной Хюррем, шурша подолом по ковру.
— Кто ты? — равнодушно спросила Хюррем, отвернув от нее взгляд.
— Мать наследника, любимая женщина султана, ровня тебе, — маленькие глазки лукаво сузились, морщинки еще боле углубились, сделав ее похожей на раскопанного мертвеца. — Ты сейчас тешишь себя надеждами, но нет. Эта клетка навсегда.
— Присядь-ка, любимая женщина, — Хюррем внимательно смотрела на нее, пытаясь понять — либо Махидевран послала ее насолить, либо она не в себе. Старческое декольте вблизи выглядело уж слишком нелепо. — Вижу, ты женщина влиятельная. Мне нужна твоя помощь. Напиши письмо великому визирю, чтобы увез куда-нибудь шехзаде, — но чем дольше Хюррем вглядывалась в пустые серые глаза старухи, тем больше жалела о сказанном.
— Спасти, все хотят спасти. Так и султан Баязид хотел спасти своих детей. Но не спас ни себя, ни их. Султан Селим взошел на трон, мы с моим Коркутом были счастливы. Он такой был славный, кудри его нежились в моих руках… Но потом его убили, Хавса постаралась… — говорила старуха вовсе не горестно, а бодро и с легкой веселостью. — А что же мы это так сидим, надо бы угощение! — вспорхнула она широкой улыбкой.
«Неужели меня ждет такое же безумие?» — с ужасом подумала Хюррем, поджав губы.
— Разве братья Сулеймана не стали жертвами эпидемии? — спросила Хюррем, надеясь все-таки на ее светлый ум.
— Хо-хо-хо, душа моя, кто утешается лживо, у того не бежит кровь в жилах. Она соперника в нем видела твоему Сулейману. Ах да, он тоже скопытился. Я их всех пережила. Коркута схватили ночью и отрубили ему голову, а клочок кудрей положили мне под подушку утром. А теперь я здесь. И ты здесь. Заходи, поболтаем с тобой. Алтын, золотце султана Селима, в твоем распоряжении, — старуха вновь широко улыбнулась, кивнув седой головой.
У Хюррем вдруг закружилась голова. Перед глазами помутнело, вдохи стали тяжелы, и вмиг она упала на мягкие подушки, потеряв сознание. Алтын хатун обняла ее за плечи и погладила рыжие локоны.
— Ах как вьются, как у моего сыночка. Ничего, ничего. Мы тут с тобой порядок наведем. Молоденькая ты еще… Да ведь и я не старая, просто морщины проклятые. Наведем, наведем.
***
К вечеру гарем напоминал беспорядок на корабле, за который взялся новый капитан. Всех тех, кто служил Хюррем, выставили из дворца, даже Сюмбюля агу. В услужении шехзаде и Михримах прислали новых слуг. Прибывший Аяз паша сразу пал под допросы — почему оставил двоих шехзаде и почему письмо, доставленное Махидевран султан, пришло с такой же скоростью, что и тело повелителя. Сначала он не понял, что за письмо он посылал, но, увидев пристальный взгляд султанши, сообразил с ответом. Гонец оказался растяпой, загнал коня, искал нового — лгал паша, не зная, что истинный персидский гонец коротал многие дни в новых для него османских тавернах. А оставил Аяз шехзаде по его же будто бы приказу, не рассказав про свой гнусный побег из военного лагеря. Что ж, теперь он в столице, как и хотел, на стороне без пяти минут правящего шехзаде.
Некогда было разбираться во лжи. Все были потрясены. Через тысячи верст доставили падишаха, который только недавно отбыл в поход, а теперь лежал в холодном льду, который по пути брали в каждой деревушке, в каждом городе… Повелитель огромной империи — теперь лишь бездыханное тело.
Ибрагим паша не сдержался — заплакал, стараясь не думать, не вспоминать счастливые дружеские моменты, их победы и наслаждения, а думать, что же предпринять, не дать больной растерянности овладеть собой. С тяжелым сердцем он отправил послов к Тахмаспу заключить мир на любых условиях. Затем приказал готовить мечеть Айя-Софью к погребению повелителя и начать готовиться к коронации… Три дня далось на подготовку. «А что же с шехзаде будет…» — думал он волнительно, уже зная о ссылке Хюррем. Сердце рвалось к ней, помочь, как-то приободрить, успокоить, что ничего не случится. Не случится ведь?