— Простите, но был приказ Махидевран султан никого не…
— Я спрашиваю! — вскричал дико паша, приставив к горлу безбородого свой меч. Вспыхнули волчьи глаза, пробирая до мурашек. Он ищет ее. Никто не смеет мешать.
Испуганно промычав, евнух показал ему пальцем в сторону узкого неосвещенного коридора. В мгновение оттолкнув его, Ибрагим зашел в еще одну темень. Стуки, сердце колеблется. Хюррем здесь.
Дверь скрипнула так, что пробудила, казалось, весь дворец отверженных. Но только не султаншу. Уложенная придворной лекаршей в кровать она еще хранила в себе страшный и жестокий всплеск сегодняшнего дня. Успокаивающие отвары ничего не значили. Снова безжизненное и замученное лицо. Паша запер дверь и тихонько присел на белоснежную простынку. Она будто не дышит. Огромные впадины под глазами, бледность когда-то вечно румяных щек… «Ты сильная, Хюррем султан. Переживешь», — пронеслось сухо в голове. Он дотронулся нежно до ее скул, не сводя глаз со слегка приоткрытых губ.
«Как ничтожна женщина в нашем грешном мире, ценность которой лишь в сыновьях и ее господине. И неважно, сколько она сделала злых и добрых дел, сколько построила школ, больниц и могил для своих врагов — ее все равно вот так вот вышвырнут, если она лишится своей ценности. Говорится, женщина вторичная от мужчины. Но разве не на них держится наша жизнь, наши кровы и наши сердца. Да что уж там, и государства держатся на прекрасных сильных лебедках, готовых заботливо окутать крылом всех и вся. А их же кто укроет? Кто укроет и утешит, кроме нас — гуляк да вояк, из-за которых нет покоя на земле. И я укрою тебя, Хюррем…» — размышлял он с улыбкой, не сводя взгляда со всё еще миловидных ямочек, что не поддались нахлынувшему горю. Маленькая лампадка в углу не переставала их освещать, а паша нежно смотрел на свою рыжеволосую ведьму.
Полянка в лесу благоухала цветами и травами, птицы пели свою песню любви на вековых стволах деревьев. Босой Хюррем шла мимо них, чувствуя каждой частичкой тела силу земли, кормилицы и благодетельницы. Белым ее нарядом любовались красочные бабочки, что порхали беззаботно и весело. Но они начали улетать, шепотом крылышек звав на помощь.
Волки, стая волков. Стая обозленных глаз и острых клыков, оскалившихся в нападении. И они бросились за ней попятам, почти доставая белоснежный подол. Страшный протяжный вой охватил испуганный лес, стопы Хюррем сбились в крови. Задыхается, почти падает, толкает кусты, видит человека в мрачной накидке, окруженного алым сиянием, что протягивает ей руку. Не успевает, волки рвут ее подол, но все же хватается.
Хюррем проснулась в холодном поту, с частым дыханием сжимая руку Ибрагима. Бешеный округлившийся взгляд смотрел на него.
— Думал, уж не дождусь, — с легкой улыбкой проронил паша.
— Ты… Я предупреждала… Я чутко сплю… — вмиг Хюррем вновь припала на подушку, потирая лоб. Вспомнилось всё — и старуха, и Махидевран, и испуганные глаза детей. Сердце вновь заметалось, не знавшее покоя.
— Что ж, теперь ты доволен, паша? Осталась самая малость — от шехзаде избавиться. И тогда всё у твоих ног… — говорила она спесиво, устремив безумный взгляд сквозь пашу.
Ибрагим цокнул языком и махнул головой. Умирать будет, а в душу плюнет. Вздох, вздох, не смей насмехаться.
— Я то доволен, конечно. Доволен смертью падишаха, доволен потерянностью Мустафы и твоим положением. Не сомневайся, — говорил он, приподнимая брови. Хотелось, как и всегда, продолжить перебранку, но сдержался. На сегодня хватит ссор и слез, на этот ужасный и проклятый день. — Кровь не прольется, Хюррем, — уже с серьезностью заявил он, подняв голову.
Хюррем на миг закрыла глаза, терзая грудь тяжелым вздохом.
— Как они, Ибрагим? — жалостливо округлились ее глаза во влажном блеске, казалось, уже смирившись с напряженным волненьем.
— Не волнуйся. Стражи у их дверей не забывают беседу со мной. Им ничего не угрожает, — кивнул он, дотронувшись ее холодной ладони.
На лице Хюррем вновь полились слезы, душащие с новой силой.
— Я не могу помочь им, не могу, Ибрагим! Заперта здесь с полоумными старыми наложницами. Хюррем султан! Хасеки! Теперь ничто всё это. Не выдержу! — говорила быстро Хюррем со всхлипами, сжимая слабо ладони.
Она оказалась в крепких объятиях. Прижалась пуще, вдыхая его запах. Вновь замученная птица. Отчего он жаждал успокоить, куда ему понять ее боль и страх? Разве паша не должен был радоваться сохранению своего поста, расширению полномочий? Он тоже многое потерял за прошедший день. Потерял друга-повелителя, потерял покой в государственных делах, свою решимость и твердость. И только ради нее он видел смысл возвратить их к себе в душу.