Ибрагим паша притронулся к ее заплаканной бледной щеке, в голове вдруг встрепенулось: «Я понимаю тебя и не смею насмехаться. Понимал твои страдания по родине, понимал ненависть ко мне, понимал силу, что в тебе течет, и цену эту силы. Понимаю тебя, дочь священника из Рогатина. Вот бы и ты меня поняла, сына рыбака из Парги, одинокого Тео…»
III. Откровения
«Ну, хватит сердобольностей» — подумал Ибрагим паша и поднялся с дивана, затем присел за свой стол и взял в руки «Божественную комедию», жадно открывая ее, казалось, в сотый раз. Бессмертная поэма про Ад и Рай никогда не надоедала ему, он находил на ее страницах каждый раз новый виток мыслей.
Просидев около часа за книгой, Ибрагим услышал легкий шорох. Хюррем открыла глаза и, тоскливо осмотрев всё вокруг и увидев пашу, поднялась с подушки, присев на диван. Она взглянула вопрошающе на Ибрагима, словно требуя ответить — зачем остановил ее на пороге к смерти.
Ибрагим уловил это и с грохотом закрыл книгу, взмахом руки отодвинул прочь. Затем он деловито откинулся к спинке своего стула, поставил локти на стол и сомкнул пальцы домиком. Пронзающий взгляд вздернул бородой и взглянул на Хюррем, холодно поднялся уголок губ. Беспомощная, бессильная госпожа всея Османии перед ним, словно перед казнью. Чего же он не радуется? Где злорадство, где чувство победителя и издевательства? Ничего этого не пылало в его душе.
— Скажи мне, какой шайтан тебя укусил? Женщина, у тебя пятеро детей! Пя-те-ро!!! — вскричал он и резко взмахнул рукой. — Даже змеи не оставляют своих детенышей на съедение… Дети и верные слуги, которым нужна твоя забота и поддержка! В конце концов, твои враги, которые спят и видят твои решительные действия. Ладно дети, но как о врагах ты могла забыть, как обо мне могла забыть?! — говорил Ибрагим иронично, поднимая бровь. — Как же ты могла оставить шехзаде на растерзание мне и Мустафе, как ты всегда говоришь? Оставить людей, которые любят тебя? Ты ведь умная женщина вровень с государевыми визирями… Это низко для тебя! — речи его вдруг стали серьезны, оглушая своей правдой.
Хюррем глубоко вздохнула и опустила голову, потирая ладонью лоб. И вправду, как она могла? Султанша словно приходила в себя после страшного сна, вызвавшего отталкивающую гримасу на ее лице. Как же постыдно. Хюррем вмиг оказалась противна себе, словно последняя сволочь. Частички ее души, ее шехзаде и прекрасная Михримах остались бы одни в окружении стервятников. Как же она слепа и глупа.
— Я дала обет себе и Фирузе. Я потеряла султана… Что есть жизнь моя без него? Сплошная тьма, — говорила Хюррем отрывисто, заставляя молчать новый накал в своей душе. — Просто в один момент будто всё обрушилось, ничего не держало, — султанша замолчала с комом в горле. Ей не было совестно открываться перед Ибрагимом, раз он знает правду, пусть знает ее до конца. — Неужели все эти годы я жила в иллюзии беззаветной сильной любви? Противно… — Хюррем нахмурила брови и закрыла лицо руками.
Ибрагим притронулся кулаком к щеке и произнес:
— Какая драма! Небеса уже падают? — усмехнулся он.
Хюррем хотела ему что-то ответить, но лишь медленно поднялась на шатких ногах, накинув молча на голову платок.
— Извини. Присядь, — сказал Ибрагим и подошел к ней, усевшись рядом с ней на диван.
Хюррем его настораживала, не сошла ли она с ума. В таком состоянии человеку всегда необходимо выговориться, или собственные мысли сожрут его по частям. Ее глаза исступленно смотрели в одну точку, молчание делало слышным горение лампад. Но внезапно она отвела взор и посмотрела на пашу красными и воспаленными глазами.
— Что такое настоящая любовь, Ибрагим? — вдруг спросила она уверенно, подняв подбородок. Изумрудные глаза возвращали свой блеск.
«Она точно сошла с ума. Побудем же сумасшедшими».
Ибрагим мгновение подумал, вспомнив свои давние размышления.
— Что я могу сказать, я не поэт, ищущий эту правду веками, не пророк, учащий этому людей, и не сам Данте. Любовь — это просто, не надо красивых слов. Если ты молишься за человека, переживаешь за него и желаешь ему искренне добра — значит, ты любишь его… Единство душ — вот мерило любви, но оно не вечное и такое же хрупкое, как части одного фарфора. Вот и всё, Хюррем султан. И никакой трагедии.
— Вот именно, одно целое, — встрепенулась Хюррем, — Перед Богом и перед всем живым. Почему вы, мужчины, клянетесь в любви одной, а ночи проводите с другой? И что же в результате у вас на сердце? Подло это, подло! — рьяно твердила она, готовая растерзать весь несогласный мир.