— С лошадьми что? — железно спросил Ибрагим.
Лошади довольно ютились на лужайке около дворца, коих стражники в мгновение привели за поводья. Паша лишь качнул головой, приподняв брови.
Решив в Топкапы мелочи по завтрашней церемонии, Ибрагим паша хотел направиться в покои шехзаде, но ему вновь повстречалась Михримах султан. Юная девица, за пару мгновений превратившаяся в тень самой себя. Одно можно было лишь только прочесть в ее траурных глазах и наряде — отчаяние, глубокое отчаяние. Но, увидев пашу, голубые глаза на миг оживились искоркой.
— Ибрагим паша, заклинаю, помогите! Вы друг моего отца, вы его верный советник! Умоляю, помогите! — взмолили пересохшие в рыданьях губы.
— Что произошло? — в секунду Ибрагим окаменел. Неужели обманулся, не успел? Что-то страшное вмиг врезалось в голову.
— Баязида и Джихангира отвели в отдельные покои, якобы чтобы примерить нарядные кафтаны на церемонию! Не правда все это, их заперли! Меня не пустили с ними, скоро тоже запрут, чтобы не мешала! — перепуганной птицей молвила Михримах.
— Госпожа, я прошу вас, успокойтесь. У нас еще есть время, — он не видел смысла строить ей глупые надежды, что им ничего не угрожает. — Куда отвели шехзаде?! — торопливо спросил Ибрагим.
— Я не знаю, меня остановили служанки. Не знаю… — щеки Михримах налились краской, чуя маленькие слезинки.
— А теперь я прошу вас прийти в себя и вспомнить, чья вы дочь. Узнайте, где их прячут. Тогда уж будем действовать. Ничего не бойтесь! — говорил твердо Ибрагим, видев, что силы и надежда ее почти на исходе.
Михримах лишь слабо кивнула и бросила злостный взгляд, кричащий проклятьями, на двери покоев Мустафы. Но она знала — просить что-либо без толку. Лишь Махидевран султан потешится.
В это время из покоев вышел Эбуссууд эфенди. Медленными старческими шагами он ступал по звонкому мрамору, бросив на Ибрагима туманный грустный взгляд, таящий больные сожаленья. Он раб закона, раб Шариата — он исполнил должное…
Затаив дыхание, Ибрагим бросился к Мустафе, самолично толкнув двери сквозь стражей. Просторные покои озарились светом, а в руках у шехзаде сверкала сплошная тьма. Фетва. Фетва на казнь с печатью шейха уль-ислама. И палачи на границу с Персией уже посланы к Мехмеду и Селиму… Ибрагим дико взглянул на трепещущий свиток, желая сжечь до тла.
— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, паша. Я вынужден. Ради спокойствия от смут, ради мира внутри государства!!! Вынужден… — говорил отчаянно Мустафа, стараясь не смотреть на злополучный свиток. Глаза не слушались, грудь больно стучала. Только Бог знал, какие муки разрывали его сердце в частицы. Но оно вновь собиралось воедино одной-единственной мыслью — всё для блага империи. И разрывалось вновь.
— Отныне теперь вы наш закон, наша правда. Скажите, что день — это ночь, будем считать солнце луной. Есть много способов удержать государство от смуты. Однако ты не хочешь о них думать, знаешь почему? — спросил в упор паша, приблизившись к его глазам. — Ты вкусил вкус всевластия, да так много, что теперь боишься любого намека, любую угрозу, даже выдуманную и незначительную, что ты ее потеряешь. С властью нужно как с вином — помаленьку, маленькими глотками привыкать к туманности в голове… Мне жаль твою совесть. Она пока молчит под нажимом кровавого вина. Но она проснется, будь уверен, — сказал гордо Ибрагим паша и направился назад без поклона.
— Ибрагим паша! — остановил его шехзаде. — Приказываю вам ехать в свой дворец. Появитесь здесь только к коронации. Стража! — воскликнул он, на чей зов в момент пришли стражники. — Они вас проводят, — отчеканил Мустафа и отвернулся, бросив небрежно свиток в сторону. Всё противостояло в нем, горело. «Убийца, убийца…!» — твердило неуемное сердце, посылая ему звонкие голоса братьев, разрывающие сознание. Но так нужно, так нужно. К роли правителя его готовили с малых лет. Значит, он должен поступать как правитель, как правители до него и как поступать будут после…
Ибрагим шел, сдерживая себя от ударов по рожам этим красным кафтанам, что шли за спиной. Как же он был слеп, как наивен, когда верил в благородность Мустафы. «Плохо ты его воспитал. А хотя вспомни себя. Где все твои враги, названные и неназванные, в коих была настоящая угроза и в коих не было? Одна в Старом Дворце, а другие под землей. Но как братья могут врагами?» — думал он, замедляя нарочно шаги.
— Значит, так, — он вмиг остановился и важно повернулся к стражам. — До вечера вы мне должны прислать весть, куда заперли двух невинных шехзаде. Если весточки не будет — отправитесь к праотцам, — произнес Ибрагим, протягивая в ладонь одного из них свой снятый драгоценный перстень, на который двое уставились, как на сошедшее божество.