***
Близился вечер. Как только не старалась Михримах узнать о проклятой комнате… Никого из гарема стражники Мустафы не пускали на мужскую половину дворца. И это было единственным, за что можно было ухватиться. Зная, что теперь новые слуги будут докладывать обо всем Махидевран и приносить любые ее письма, Михримах, собравшись с духом, сама направилась к Ибрагиму паше. Уж в этом ей никто помешать не смел. Сидя в карете, она хотела заехать к матери в Старый дворец, обнять ее, найти покой в благословенных руках. Но не могла она зайти со взглядом: «Их ничто не спасет, матушка», не могла в бессилии плакать у нее на плече, приняв неизбежность…
Вернувшись из дворца паши, Михримах со скрипучим сердцем направилась в покои Махидевран султан. Пусть смеется, пусть презирает. Но совесть, это удивительное в человеке, отличающее его от неудержимого животного, должна взыграть и ударить.
— Я клянусь вам, что для вашего сына опасности в моих братьях нет! Нет и не может быть! Мы уедем далеко-далеко, где нас не будут знать и никто не вспомнит. Объявите народу о их кончите, а потом отправьте нас в ссылку! Они ведь дети! — умоляла Михримах, в слезах упав на колени перед подолом Махидевран. Слезы превратились в полыхающее рыдание, что не давало спокойно дышать.
— Этого требуют наши законы и империя, что не терпит междуусобиц! Да и я хорошо знаю твою мать, способную и из-под земли вить веревки интриг. Таков порядок, — говорила Махидевран, снисходительно глядя на трясущуюся макушку подле ее ног. Пусто было в сердце, словно ветер в пустыне. Но умоляющий плач был упоителен, словно признание ее торжества и нового могущества. — Иди к себе, Михримах, — холодно произнесла она, гордо отвернувшись.
Михримах, сжав зубы, медленно поднялась со злостными голубыми глазами.
— Знайте, что и вас вынесут из этого дворца с кровяной отметиной на шее! — воскликнула она с тяжелым вздохом. Глаза испепеляли, наливаясь пугающей краснотой. Легкие сужались, готовые вспыхнуть. Всё существо рвалось задушить Махидевран хрупкими руками.
— Я понимаю тебя, понимаю твой возраст. Тебе поможет только брак с каким-нибудь…старым пашой, — съязвила Махидевран, смеясь над ее угрозой, словно сорока цеплялась в гриву льва.
Михримах не ответила, в легкой дрожи покинув бывшие покои матушки. Всё горело и испепеляло, разум отказывался что-либо понимать. Силы юного сердца иссякали, наполняя его принятием неизбежного. Дотронувшись до покрывала своей кровати, Михримах упала на него, сжимая в кулаках свой черный платок вместе с легкими одеялами. Безысходный крик, разрывающий горло, трясущиеся руки, безжизненные глаза. Силы на исходе… Она окутала себя молитвой, уповая теперь лишь на Всевышнего и Ибрагима пашу.
***
Солнце неторопливо пряталось за горизонт, давая, как и всегда, насладиться алыми путями в неизбежную темноту. Дай Бог встретить его вновь со всеми яркими красками. Паша знал, что Мустафа помедлит с приказом, дождется глубокого сна, чтобы не слышать тяжелых шагов. Нужно время и терпение, нужно успеть. С трудом паша дождался радостных звезд на бесконечном небосводе. Пора.
Стражники его были готовы пойти за ним куда угодно, и на приказ спасти этой ночью шехзаде лишь склонили головы в обещании сделать невозможное. Ибрагим был горд своей охраной. Уложив мешки с землей на лошадь одного стража, паша приказал двигаться в путь.
Топкапы выглядел тихим и зачарованным на лунном свете. Купола горделиво возвышались, тая под собой дыхание смерти. Лишь бы успеть. В главные ворота их пропустили без каких-либо вопросов. Великий визирь едет, как же не дать дорогу. Слезли с лошадей перед дверями дворца. Замеревшее дыхание, бешеный стук в груди. Один страж взял в обе руки мешки, не глядя на заметную тяжесть. Нужно — значит нужно.
Красные кафтаны их встретили у дверей, прекрасно помнящие приказ — возвратиться паше только завтра. Но и Ибрагим помнил свое обещание.
— Паша, есть приказ, простите… — торопливо произнес один из них.
— Ваш посыльный, что, заблудился? Я просил от вас весть, где держат шехзаде Баязида и Джихангира! — сверкнул очами он и подошел к ним ближе, поднявшись по ступеням.
— Паша, мы… — не успело прозвучать испуганное словцо, как Ибрагим пронзил их своим мечом, сдерживая яростный крик в зубах и приказав затем положить стражников на лошадей.
***
Джихангир еще не спал, болтая ножками на кровати и глядя, как брат в беспокойстве ходит по комнате, освещенной парой лампад.
— Когда придет мама? — спросил тихий голосок из-под милых кудряшек.
Шаги Баязида лишь утяжелились. Попытка бежать, когда слуги приходили зажигать лампады, закончилась синяками на локтях. Он молчал, изредко пытаясь со всей силы дергать ручки двери и стучать по ней кулаками. Закрыта!