Ибрагим паша усмехнулся и поднялся с дивана, и, сложив руки за спину, начал ходить по кабинету словно в безудержном ожидании.
— Для нас всего лишь один Бог, а вы же делаете божеством еще и нас. Мы не делаем любовь смыслом своей жизни, чтобы потом пытаться покончить с ней, — Ибрагим бросил на нее укоризненный взгляд. — Такова наша природа. А верность… Верность должна быть в голове. Невозможно изменить тому, кому ты посвящаешь себя.
— Ну да, тебе ли об этом говорить, — произнесла со смешком Хюррем, сдерживая нарастающий смех. Ибрагим и верность — несовместимые для нее слова.
— Я только начал философствовать! — паша цокнул недовольно языком и поднял указательный палец. — Хорошая, между прочим, мысль шла, — вздернул он бровью.
— Почему ты изменил Хатидже султан? Ты когда-то из-за нее рискнул против самого падишаха пойти. Что же случилось? — спросила Хюррем, пытаясь через него понять Сулеймана.
— Я любил, Хюррем, — произнес он это так, будто это было самой большой ошибкой. — Любил горячо и тепло, но потом наш фарфор с Хатидже разбился. Горе той любви, где считают тебя за ничтожество, горе той семье, где жена выше мужа стоит. Мы перестали быть целым: не хотелось делиться ни переживаниями, ни победами. А ежели единство душ исчезло, начинаешь находить единство тела с кем-нибудь другим, строя иллюзию любви. Так что, она не вечна, мимолетна, — Ибрагим остановился напротив нее. Глаза ее бунтовали, хотели доказать обратное всему миру. Бунтовали и вновь блистали.
— Вечна! Вечна у тех, кто не жалеет ничего, чтобы она горела, прежде всего, в его сердце. Ведь ты же мог побороть в себе ту запретную страсть! Мог! — говорила Хюррем настойчиво. Силы после случившегося стали возвращаться. Как же ей это нравилось — делиться своими мыслями и чувствами с тем, кто ничего, кроме ненависти и желания уничтожить, больше ничего не испытывал к ней.
— Мог. А вот не хотелось, — так просто проронил паша, пожимая плечами. — Не хотелось собирать по частям разбитую статую, чтобы смотреть потом на уродливые трещины.
— Разве любовь возможна без трещин? Какая же тогда длится всю жизнь, если без трещин ее не бывает? — изумрудный взгляд округлился.
— Та, что дает тягу к жизни, а не тягу покончить с ней, — отчеканил твердо паша.
Хюррем утвердительно кивнула, сложив руки в замок. Как же он был прав. Внутри снова все сжалось, сковывало обратно в свои петли. Столько лет она пыталась склеить, удержать… Ради чего? Чтобы понять — осколки любви должны склеивать оба.
Заметив, что султанша поникла, Ибрагим вновь присел рядом к ней. Это было словно какой-то игрой, безумием — сильные мира сего, что по разные стороны, вдруг показали свою слабость.
— Эта любовь чуть не закопала меня в могилу. Вот бы и мне так просто бы взять и закопать ее… — Хюррем вздохнула и сжала губы. Она ли это сказала? Закопать любовь к падишаху? Именно сейчас ей перестало казаться это концом света.
— Стоит только взять лопату. Не расстраивайся. Где-нибудь там, где нет ни чинов, ни званий, где люди равны и чисты сердцем, они любят друг друга вечно. Но только не в нашем мире. Я не знаю… Это должно быть просто. Принимать, понимать и не жалеть себя. Ох, запутала ты меня, Хюррем султан. Не нужно ее делать смыслом жизни, не нужно страдать и умирать за нее. Всё это блажь поэтов! — заключил гордо Ибрагим, почесывая свою бороду.
— Спасибо тебе, паша, — вдруг неожиданно вымолвила Хюррем, дотронувшись до его ладони. — Спасибо, что не отвернулся, поделился мыслями. Мне легче. Всё развеется, все горести и печали. Теперь я верю в это, — проронила она со вздохом в жизнь.
Ибрагим паша оторопел. Хюррем его благодарит искренне, божески, словно в другой реальности… Как расцветают цветы в толще бесплодных каменных глыб, так и Хюррем озарилась хоть и маленьким, но проблеском света в своей душе. Главное, чтобы этот свет снова не превратился в пылающий огонь, не щадивший никого и ничто, а был просто светом, светил и согревал. Ибрагима тоже посетило беспечное чувство, затих голос совести, затихли воспоминания, затихли залпы войны в эту ночь. Но надолго ли? Ночь откровений закончится — придет день новых интриг.
— Но я же не сказал ничего утешительного, — усмехнулся он после ее слов.
— Ты понял о чем я, паша. Спасибо, не оставил на растерзание своему горю. Часы назад оно казалось мне черной тучей, сейчас же не стоит и капли дождя, — сказала она искренне, не отводя взгляда от паши.