— Госпожа, мало ли я вам помогал, когда вы творили в этом гареме ошибку за ошибкой? А вам, господин, — губы не решались говорить «повелитель», — мало ли давал советов, когда султан Сулейман на вас гневался? М? В чем вы меня обвиняете, в предательстве?! — на секунду Ибрагим остановил свою пламенную речь. Затихли в стуках совести. — В том, что случилось, велика и ваша заслуга. У Хюррем султан много сообщников, почему вы их не подозреваете? — говорил вспыльчиво Ибрагим, пытаясь послать им вразумление.
Не успел он договорить, как Мустафа с задумчивым вздохом произнес:
— Ташлыджалы. Его сегодня не было на церемонии, и сейчас нет во дворце…
«Слава Аллаху!» — завопили глаза паши.
— Ну и где же ваш поэт? Рискует теперь жизнью с наследниками престола, поддавшись приключениям! — говорил напыщенно Ибрагим. «Боже, паша, куда же столько пафоса. Для убедительности нужна простота».
— Михримах! Да! Всем известно, какая между ними была связь! — заговорила вдруг Махидевран. — Взмолилась ему, а он и побежал. Но не действовал же он один. Михримах ответит!
— Нет, матушка, ее я не дам вам мучить, — отчеканил твердо Мустафа. — Мы найдем его сами.
— Как бы то ни было, но нужно найти шехзаде. Прознает народ — будет худо, — подыгрывал Ибрагим.
— Уже с рассвета янычары обыскивают Стамбул. Вероятно, они в одном из имений Хюррем султан.
«Думайте так и дальше» — подумал с довольством Ибрагим, получив затем приказ начать поиски Ташлыджалы. Всё держалось в тайне, в глубокой тайне, которая не давала присоединить к расследованию еще больше человек. Слухи, что живы все шехзаде, навлекут неведомые беды.
Дав распоряжения главе дворцовой стражи, Ибрагим направился в свой кабинет. Волнения от недодопроса прошли, но мысли так и раздирали голову. Хюррем с шехзаде нельзя оставаться в империи. Скоро пойдут под поиски и провинции. «А ты можешь ли здесь оставаться, Ибрагим? Быть псом на посылках, идти против совести, не служить, а прислуживаться?»
Приказав своей охране уложить всех мертвых стражников, что таились у него в кабинете после вчерашней ночи, плотно в шкаф и вынести его из Топкапы с тихим видом, Ибрагим паша в спешке присел за письменный стол, жадно хватаясь за перо с бумагой.
Уже обмакнув перо в чернильницу и притронувшись к листу, Ибрагим не решился написать ни слова, сделав жирную кляксу. С рвением он взял другой листок, но опять-таки задумался. «Как же к ней теперь обращаться? Неужто жена?» — в изумлении усмехнулся Ибрагим. «Хюррем моя жена… Боже мой, скажи мне это кто-нибудь год назад, я бы набил ему челюсть. Жена…» — расплылся в улыбке Ибрагим, представляя ее лицо в доме Матракчи. Пусть даже оно не было радостным, было гневным — она уже обдумала всё на сто рядов в долгой тряске по дороге, обдумала и приняла с улыбкой. Он чувствовал. Хасеки… Повелитель ей дал титул Хасеки… А какого же она заслуживает теперь, будучи женой грека из Парги, грека Паргали? Смешно… Значил ли вообще что-то этот скромный обряд в каморке Насуха? Или это было мимолетной шуткой?
Усмехнувшись, Ибрагим почесал бороду за столом. «Раз я Паргали из Парги, то ты, моя голубка, Роксолана из суровой Рутении… Прекрасно. Ах, поэт». Выпрямившись за креслом, Ибрагим притронулся к бумаге.
«Приветствую тебя, моя дорогая Роксолана. Надеюсь, ты не хочешь порвать меня на куски за своевольный обряд никяха. А впрочем, даже если и хочешь, моя милая женушка, я буду рад. Не терпится, конечно, вкусить ужина из твоих разучившихся господских рук, но пока не судьба. Переполох наш раскрылся, знала бы ты, какой он здесь знатный. Но я подтер следы, в этом уж не упрекай. Вам нужно ехать дальше, в Венецию, к Луиджи Гритти. Только там вам будет окончательно безопасно. Стамбул перерыли с ног до головы, скоро примутся и за провинции. Нико посадит вас на первый корабль, я предупрежу Гритти, нашего славного дожа Венеции. Он вам не откажет в приеме. Гритти хоть и тщеславный, но надежный человек. Как только всё успокоится, вы сможете вернуться. Конечно, если ты там не подыщешь более родовитого сановника, чем я.
Это не последнее мое письмо, так что пылкие признания оставлю на потом. Просто знай — ты у меня сейчас бурлишь в крови, Хюррем. И кровоточишь тоской.
Не ведись, что пронесет. Нагрянут янычары, и не успеете спрятаться в винных погребах моего брата. Бури быстро успокаиваются, так что скоро мы встретимся. Молись Богу и садись на корабль вместе с шехзаде. Храни вас Аллах.
Написал Ибрагим, стараясь не заполнять письмо сплошной грустью. Венеция, Гритти, корабль — немыслимо… Но еще недавно паша не мыслил и о спасении наследников. Так что, и невозможное бывает. Он не думал, что они уедут на долгие месяцы, а может, и на года. Пусть только в безопасности будут. Больше ничего не нужно.