***
Стражник Ибрагима паши, посланный им в Теке к Нико с письмом, заехал во дворец великого визиря сменить лошадь на дальнюю дорогу. В просторных стойлах красовались крепкие породистые скакуны с массивными коленями и густой гривой, хотели скакать навстречу ветру, своему родному табуну. Юный Бехрам подошел к одному из них, погладил любопытную гнедую мордочку с печальными черными глазами-бусинами. Наклонился взять свежую солому под ногами, чтобы угостить жеребца. Из ворота выскользнуло письмо паши, что чуть не оказалось под звонкими копытами.
— А ну, что это там у тебя? — прозвучал голос Хатидже султан, вернувшейся с детьми с конной прогулки.
Юнец торопливо засунул свиток обратно и покорно согнулся в поклоне. Хатидже, взмахнув подолом дорожного кафтана, со сверкающими очами к нему приблизилась. Протянутая рука султанши, ее настойчивый взгляд. Пропал. Подставил. Предал.
Затаив дыхание, он протянул письмо госпоже. Хатидже мгновенно вцепилась в него, прожигая глазами засохшие чернила. Вздох, крепкий, недающий вырваться крику вздох. «Хюррем, Венеция, женушка… Паргали…» Бумага задрожала в хрупких пальцах, почерк паши помутился. Хатидже зажмурилась, прикрыв ладонью губы. «Вы пожалеете, пожалеете…» — думала лишь она, желая не верить написанному.
Пользуясь столь глубоким удивлением госпожи, юнец Бехрам потихоньку забрал письмо из ее рук, что она не сразу заметила.
— Говори, куда ты повезешь письмо! Говори! — вскричала Хатидже, поддавшись безумному слезному крику.
Бехрам молчал, глядя на солому под ногами. В растерянности Хатидже вытащила мешочек с монетами из своего кармана и протянула его Бехраму. Следовало бы бежать к Мустафе, объявить Ибрагима предателем, выяснить от слуги, где Хюррем с шехзаде, но это не приходило ей на ум. Стояло лишь его имя на устах.
Перепуганный Бехрам поспешил прочь, оборачиваясь на плачущую госпожу и не понимая, за что же паша огорчает такую хрупкую и красивую женщину…
***
Через пять дней прихвостни султана перерыли каждый уголок Стамбула. Безуспешно. Загорелся приказ начать поиски в провинциях, в каждой деревеньке. Люди строили самые разные догадки, почему же так неучтиво оглядывают их дома и все затаенные места, будь то скотный двор или шкаф. И самая близкая из них, что ищут живых шехзаде, начинала набирать обороты среди простого люда.
За эти дни на аудиенции с Ибрагимом пашой пожаловали аж три европейских посольства. Все хотели задобрить его, переманить на свою сторону, понимая, что теперь с ним нужно дружить. Послы понимали его теперешнюю значимость. Воспитатель молодого султана, фаворит его отца — само собой разумеется, что теперь руки паши развязаны и протянуты бесконечно. И Ибрагиму нравились такие подношения, так возвеличивающие его. Он наслаждался сладкими речами неверных, занимая весь трон в зале Совета Дивана деловитым видом. Всё при нем, и всё с его ведома, как и он когда-то мечтал. Но мысли, бывало, уходили прочь меж пламенных уст. В дом Нико, к ждущей от него вестей Хюррем…
Ибрагим так и не смог отговорить Мустафу не посылать его к шехзаде Мехмеду, не учинять ему погибель. Каждая попытка уговаривания отказаться от братоубийства кончалась намеками предательства паши, которые Мустафа накапливал в сердце, но паша умел быстро их растворить.
— Целость государства всегда крепнет кровью, — сказал ему в ночь перед отъездом Мустафа. — Тебе ли этого не знать?
— Правильно, крепнет. А по-настоящему уплотняется справедливостью. Ко всем, — досадливо произнес паша.
Он задремал в своем кабинете за столом, положив голову на сложенные руки. Потухала последняя свеча.
Скрип двери послышался будто визгом. Темень прожглась неминуемым светом, нахлынувший ветер закачал мирные занавески. Паша вмиг открыл глаза и прищурился в неведении. Знакомый топот шагов. До ужаса знакомый.
— Справедливость, Ибрагим? — послышался голос султана Сулеймана, мягкий и пронзающий своей твердостью одновременно. — Уплотняется ей государство? — вопрошал в пустоту железом голос падишаха.
Ибрагим взглянул в его глаза — пропитаны страхом. Седина рассыпалась в бороде. А на теле, на простой рубашке — доспехи. Те самые, в которые он был ранен до войны с персами. Только вмятина увеличилась, покрылась ржавчиной, разъедающей твердый металл.
— Повелитель! — вскричал Ибрагим, проснувшись в тяжелом дыхании. Оглядел внимательно кабинет — никого. Он резко поднялся из-за стола и схватил кафтан с дивана, надев его в секунду.