Хюррем поджала губы и, вздохнув, тихо сказала:
— За все эти годы у меня так и не появилась подруга, как ты, чего я только не пережила. Законная жена султана, управляющая гаремом, основательница большого комплекса для бедных и нуждающихся. И смерть по пятам, интриги, ловушки, ревность, потери, победы и поражения… Думаешь, легко? Меня спасала любовь к повелителю… — Хюррем на секунды замолчала, усмиряя огонь внутри. — Я все-таки потеряла султана, как этого многие и добивались столько лет. Силы, кончились силы терпеть измену, всё растворилось… И тут Ибрагим… — Хюррем улыбнулась, вспомнив про флакон с ядом на балконе. — Он часть меня, Гюльнихаль, и есть я. И пусть даже небеса будут против — он родной мне, родной… — сказала султанша, сложив твердо пальцы в замок и подняв взгляд к беспечным звездам.
Гюльнихаль улыбнулась и ласково коснулась ее руки.
— Я не осуждаю тебя. Я знаю силу твоего духа и прекрасно представляю испытания, что выпали тебе на душу. Всё совершаемое — к благому, уж в этом я точно уверена. Дайе хатун подыскала мне жениха-старика, и я много лет пробыла у него женой-прислугой. Несчастные, мрачные года. Но потом он умер, и я переехала в его поместье в Теке, в старом доме не хотела жить — всё напоминало об этом жестоком старце. Ну, а тут встретилась с Нико, моим ныне мужем. И как же я благодарна Богу, что я теперь любима и люблю, воспитываю долгожданного сына… Сожалею лишь об одном, что не была с тобой в трудные дни. Ах, сколько я вспоминала тебя, но руки не брались писать письмо — така-ая госпожа и письмо уже позабытой служанки… Всё не решалась… — горела улыбкой Гюльнихаль.
Хюррем не сдержалась и обняла ее, примкнув к непозабытым объятиям. Боже, сколько же невысказанного, сколько слез не пролилось на этих плечах… Султанша вдруг ощутила, как же она ей близка, как дорога, несмотря на то, что было меж ними.
— Гюльнихаль, милая, прости меня! Прости за ожоги на лице, прости за ревностные оскорбления, за неписанные письма! Прости! — вдруг вырвалось вскриком у Хюррем.
— Давно уже простила, не поминай о том… — молвила тихо Гюльнихаль.
И так они просидели долго-долго под скрежет светлячков и ночных пений птиц, вспоминая ушедшие лета, пока Гюльнихаль с усмешкой не сказала:
— А все же, как интересна судьба. Нас кормила с тобой одна земля, принадлежали одному падишаху, а теперь замужем за теми, кто одинаков в лице. Не забавно ли?
— Очень… — рассмеялась с ней Хюррем в громком хохоте, от чего Манолис, недовольно кряхтя, зажег свечу в своей комнатке.
***
Хатидже султан доложила о всем Мустафе. Без запинок и каких-либо скрываний. Рассказала все, что прочитала в письме, что видела из окошка ночью, и твердо заявила о разводе с пашой. Хоть и ноги ее подкашивались от обидного горького чувства, лицо сохраняло твердость. Мустафа первым же делом приказал Аязу паше догнать великого визиря любой ценой, ожидая от Ибрагима паши такого поступка. Он видел глаза паши, видел их полыхание, но все-таки верил, верил как юнец… Предстояла еще одна казнь — испытание для его уже и так покалеченной души, которая отвергала венценосный тюрбан и султанат после всех событий… Он был вдруг потерян под криком матери и возмущений тетушки, голова взбухла, не желая больше ничего слышать, жаждая лишь теперь порядка и успешного следования дел в государстве, которые теперь казались для него непосильными…
Дорога Ибрагима паши и его стражей предстояла еще долгой. Повсюду сменялись друг за дружкой поля, ветвистые леса да мелкие селушки с городишками, где им мало кто был рад. Но путь всё же продолжался в мрачных тавернах на ночлег и постоянным слежением за чудными мешками золота. Уже не хотелось жадно их высыпать и забрать, хотелось выбросить где-нибудь на дороге, чтобы не отнимали сон у стражников и разбег у лошадей.
Лесная чаща окутала их в свои объятия стройными кронами деревьев, что тянулись ласково к небу. Поход не был таким уж скучным. До захода солнца Али ага своим звонким басом рассказывал различные истории из разгульной жизни, кои вызывали то смех, то удивленные насмешки. Паша редко заманивался в море таких шутеек, предававшись большее время размышлениям.
— Ну что, дошутился, Али ага, — проронил железно Ибрагим, увидев вдалеке приближающихся всадников.
— Да бросьте, паша, это купцы. Ну так вот, а я говорю дальше этой старой жабе… — тараторил ага через плечо остальным, которые уже бросили слушать его.