Селим в мгновение выбежал вон из шатра, побежав сквозь солдачьи палатки. Он бежал и бежал, желая не показывать своих слез и вскрика даже встречному ветру, толкал всех, кто попадался на пути. Мама, братья, Михримах… Селим вдруг присел подле большой чугунной кастрюли, задыхаясь, и укрыл голову в коленях, не желая больше видеть этот жестокий свет…
Мехмед, будто не слушав Рустема, медленно поднялся с тахты и подошел к посланникам, прожигая трясущимся взглядом. Огонь заковал его сердце, не давая пути истошному больному крику. Глаза налились влажным блеском, что был готов вспыхнуть прямо сейчас. Боль, безысходная боль.
— Стража, заприте их где-нибудь и не спускайте глаз, — через силу вымолвил Мехмед с окаменелым взглядом.
Не слышав просящие вопли посланников, Мехмед с трясущимися ногами вновь присел на тахту, обхватив голову руками. И только сейчас пришло осознание, как он своей глупой верой в брата потерял самое дорогое… И гадко, и скорбно на душе, задохнувшейся в слезах.
— Возвращаться надо, шехзаде. Отомстить за пролитую кровь… — только и смог вымолвить Рустем, сжатый щемящем молчанием. На него вмиг взглянули налитые кровью глаза. Кричащие, зовущие сделать это прямо сейчас. Глаза, от которых Рустем похолодел…
***
Дни летели незаметно в доме Нико. Неделя сменилась другой. Джихангир играл с Касымом, Баязид помогал Манолису и Нико в хозяйстве: кормил лошадей, учился разделывать пойманную на заре рыбу вместе с Манолисом, разбирал с Нико старый амбар. И ему не было зазорно это делать, наоборот, шехзаде горел диким желанием всё попробовать самому, научиться полезному.
Для Хюррем тоже дни не проходили даром. Она помогала Гюльнихаль в готовке, на что та поначалу смеялась, а затем с рвением принялась обучать ее забывшие работу руки. Неумелые бесформенные булочки и разваристые каши отвлекали султаншу от волнительных мыслей, которые с каждым днем усиливались, а булочки стали получаться лучше. Как же давно ладони не ощущали простой кормилицы-муки. Месив однажды тесто, Хюррем задумалась о сыновьях и о том, что их пропажа станет известна. Незнание о старших своих шехзаде, о дочери и об Ибрагиме нагнетало Хюррем, выматывало силы.
— Хюррем, что с тобой? — спросила Гюльнихаль, ставя поднос на жаровню.
— Ничего, — качнула головой султанша и тут же со смехом обсыпало мукой лицо Гюльнихаль, в мгновение тоже оказавшись в белой пудре.
Шутка сия продолжалась бы довольно долго, пока Хюррем не заприметила на одной из полок странный флакон, утерев щеки.
— Это яд, Хюррем. Недавно я наводила порядок в шкафу, забыла прибрать. Действует в момент, — затараторила испуганно Гюльнихаль. — Со своим старым мужем я готова была выпить в любой день… — вздохнула он, оправляя подол.
Хюррем окинула ее взглядом и спрятала флакон в декольте, на что Гюльнихаль понимающе кивнула. Всё могло случится.
В этот день обед проходил без Нико и Манолиса — они уехали из города по делам, обещавшись вернуться к следующему утру. Но трапеза так и не обошлась без гостя. Стражник Ибрагима паши. Ничего не отвечая толком на расспросы Хюррем, он у порога с потупленным взором протянул ей письмо великого визиря и откланялся, не сжалившись над взволнованной султаншей. Он исполнил приказ паши, не хотев вообще сюда приезжать из-за слез Хатидже султан в конюшне, но приехал спустя несколько дней, терявшись то в одной, то в другой таверне.
И только увидев в окне, как он сел на лошадь и растворился в воротах, Хюррем вцепилась пуще в письмо и присела с ним на тахту, горячо прижимая к груди. Медленно она развернула свиток, готовая целовать каждую строчку, написанную немного наклонным почерком, но через мгновения ее взгляд помрачнел. Мустафа обо всем узнал… Прихватило дыхание, взялась за шею во внезапном кашле, который уняла лишь вода, принесенная Гюльнихаль в чашке.
«Просто знай — ты у меня сейчас бурлишь в крови, Хюррем. И кровоточишь тоской…» — вчитывалась и вчитывалась Хюррем в эти строки, словно не заметив слов о Венеции. Душа, тело, всё существо потянулось к нему одному — лишь бы чувствовать его подле… Корабль, Венеция, Гритти? Ей надо хорошенько подумать. По крайней мере, до возвращения брата с отцом паши.
До вечера она не находила себе места, пропадая в раздумьях, молилась Всевышнему о правильности пути. Гюльнихаль не расспрашивала о содержании письма, но поникший вид Хюррем настораживал. Она пыталась завести разговор, но султанша отталкивалась, не желая обговаривать отъезд. Пусть этот день запомнится теплыми строчками от Ибрагима. Новое утро пусть же дарует новые пути. Венеция, так Венеция, сотни безжалостных верст, чтобы сыновья жили… Поднявшись по маленькой лестнице уложить Джихангира в отдельную комнату, Хюррем еще долго сидела подле одеяла, напевая русскую колыбельную и гладя родные кудри.