— Спасибо то спасибо. Но ты же кричала вчера о своем долге — о моей жизни. А на деле в моих руках оказалась твоя. Получается, долг прощен? — ухмыльнулся Ибрагим.
— Прощен… — проронила Хюррем и залилась негромким хохотом вместе с пашой. Улыбки, некогда сияющие от ранящих ироний, теперь сияли просто и беспечно. Тучи для Хюррем расступились, жизнь не кончена и никогда не будет оконченной. Никогда.
***
Следующие пару дней султанша не видела Ибрагима и не искала с ним встречи. Хюррем почти не покидала своих покоев, отгоняя прочь мысли о повелителе и Фирузе. Но они все равно приходили, и единственным спасением были слова Ибрагима паши — фарфор, единство души. Хюррем вдумывалась и не вдумывалась в них. Вспоминала, как он отчитывал ее и смешно ходил по кабинету, думая над своими изречениями. Это был какой-то сон — сначала страшный, а потом с лучиками света. Но он закончился. И она снова здесь, в преисподней.
В один из дней встречи с ней попросил Аяз паша. Хюррем, полностью забыв о своих делах, страшно не хотела что-либо решать.Только бы слышать торопливый стук сапог по мрамору и прочувствовать вновь беззаботный смех…
В отдаленных покоях на мужской половине дворца Аяз паша представил султанше записи со встречи Ибрагима паши с венецианскими послами. Хюррем внимательно прочитала их, придя в ошеломление. Слова паши не ведали границ, он называл себя главнее повелителя, сравнивал себя с его дрессировщиком… Такое точно не пройдет безнаказанно.
— Если это попадет в руки повелителя, мы точно придем к своей цели, — довольно сказал Аяз паша, чуя уже сладкий запах победы. Но он не видел в глазах султанши такой же радости. Лишь глубокая озадаченность над простым выбором — показать эти записи султану и дело сделано, ее позиции при дворе усилятся, или же нет. Но Хюррем медлила.
— Я подумаю, что с ней делать. Ты можешь идти, Аяз паша, — холодно произнесла Хюррем, захлопнув тетрадь в кожаном переплете.
Обескураженный паша поклонился ей с тяжелым чувством и удалился, жалея, что не понес сразу падишаху. Однако, он не терял веры в свою госпожу. После его ухода Хюррем притронулась к вискам, тяжело дыша. Что делать? Рыть могилу тому, кто недавно ее оттуда вытащил? Нет, это не в ее правилах. Пусть даже такой возможности больше не будет, но найдется другой путь покорить Совет и обезопасить шехзаде. Но только не таким способом, нет.
— Пусть будет, что будет. Не сейчас, не сейчас… — прошептала торопливо она, помолившись про себя. Еще никогда не было так тяжело на распутье выбора. Но одно она знала точно — не время сейчас ничьей смерти. Только, если Фирузе.
— Назлы, возьми, отнеси это в мои покои и сожги в камине, — строго приказала Хюррем служанке и протянула ей в руки роковую тетрадь. Назлы поспешила выполнить приказ.
Все равно сердце не успокаивалось. Такой шанс насолить Мустафе, лишить его главного союзника, дать дорогу в Совет верным людям и в светлое будущее своим детям… Но не сейчас.
Возвращаясь в гарем, она увидела в конце коридора Ибрагима. «Правильно ли я поступила?» — хлестались и бились о друг друга мысли. Паша заметил ее и попрощался с Матракчи, направившись к Хюррем. Он шел не на бой, не злорадствовать или смеяться. Просто шел навстречу, увидеть оживленный изумрудный блеск и струящиеся рыжие локоны. Паша рад был видеть ее такой, как и всегда: статной и непоколебимой, вот только взгляд был туманным, несобранным. На удивление почему-то не оживали в голове мысли придушить ее шелковым шнурком, обычные при их встречах, от чего паша широко улыбнулся. По устоявшемуся сюжету должна следовать перепалка, но их окружило молчание.
Хюррем увидела другие глаза паши: некогда волчьи, они теперь смотрели просто и словно по-родному. Жизнь его она больше не вправе отнимать. Начинало прорываться какое-то пугающее предчувствие — то, над чем они так долго рассуждали, совсем близко, где-то в воздухе, во взгляде…
IV. Мое лучшее качество
— Госпожа… — произнес паша и поклонился. — Рад видеть Вас в добром здравии, — фраза эта отозвалась отнюдь не добродушной, будто в укор. — Вы вновь в силах творить свои змеиные дела, — казалось, холод пробирал каждое его слово. Ибрагим занес высоко голову, словно судья перед виновным. Ошиблась Хюррем. Снова, всё снова…
— Хочешь увидеть настоящую змею — вернись к себе домой, — сказала Хюррем сдержанно, привыкшая отвечать на оскорбления. — Что еще за дела?
— Повелитель известил меня о скором походе в Персию… Знаешь, кто главнокомандующий?! — вскричал он, набираясь гнева. — Аяз паша твой разлюбезный, — процедил паша сквозь зубы и устремил на Хюррем вновь свой волчий взгляд — тот взгляд, которого султанша больше никогда не желала видеть…