— Так решил повелитель. Он в последнее время любит отказываться от ближних людей, — сказала Хюррем и повернула голову, гоня прочь мысли, режущие сердце. — Я тут ни при чем. Это тебе за невинно убиенного Искендера Челеби, — Хюррем вздернула бровями и усмехнулась уголком сухих губ.
— Защищайте сколько угодно этого жалкого предателя, затуманивайте падишаху разум. Аяз паша напомнил ему про Челеби. Не без твоего ли шепотка, верно? Такие люди, как он, не могут и шагу ступить без пастыря. Баранье стадо тебе служит, а ты их бичеваешь, как хочешь!
— Остынь, паша! — не вытерпела Хюррем и подошла к нему ближе, прожигая глазами. — Утихомирь свое тщеславие и гордыню! Каждому выдается по заслугам! Не тебе волю повелителя обсуждать… — губы сами по себе тянулись в усмешку. Чем пуще накалялись его нервы, тем слаще пылала ее улыбка.
Паша глубоко вздохнул и закрыл на секунды глаза, стараясь наконец-то принять свое положение. Его, покорителя Белграда, Будды, Родоса и других городов неверных, оставят в тихом тылу, в то время как Аяз паша будет завоевывать новые территории. Сильнее молнии предстало это ударом Ибрагиму и затуманило ему взор. Он поджал губы и деловито вскинул указательный палец.
— Зря я не дал тебе выпить яд тогда… — в мгновение глаза его налились острой ненавистью, всколыхнувшееся из самой груди.
Хюррем лишь взглянула на него изумрудным блеском и сделала глубокий вздох. Ни одна жилка на ее лице не дрогнула, но внутри не только всё задрожало, заколыхалось в каменной обиде.
— А я уж выпила. Из твоих уст, — молвила она твердо и прошла мимо, не глядя на него и махая руками в твердой походке, с твердым убеждением — пусть хоть они упадут в одну бездну, убьет их один палач — не будет им мира. После стольких откровений — холодная пуля… Как раз в духе Ибрагима, пора уже заучить.
Паша смотрел ей вслед с поднятым подбородком. Ни то маслом, ни то пулей прокатилось что-то по его душе. Для него всегда было упоением — разгорячить ее, налюбоваться и оставить полыхать. Но сегодня не тот случай. Совесть пока молчала под нападком позорного оставления в столице, но вот-вот она заговорит…
«Пропади пропадом, Ибрагим, ненавижу, ненавижу…» — думала Хюррем средь толстых и могучих стен. Служанки не поспевали за своей госпожой, щекотя своими башмачками мраморный пол, но вдруг они остановились, с опаской переглянувшись между собой.
— А, госпожа, наконец-то вы показались из своих покоев, — воскликнула бодрая Фирузе хатун, слегка склонив колени перед султаншей.
«Ну давай, давай, кудахтай, курица» — подумала Хюррем, с раздражением взглянув на нее и белоснежный наряд. Уголки губ приподнялись, взгляд начинал слепить. Она готова.
— Наверное, так долго утешали себя снова наивными надеждами… Из-за них и не выпили яд, как обещали. А сколько же слов было, сколько угроз… — злословила Фирузе, приподнимая брови в такт своей челке. Губы ее ширились в победной усмешке.
— Да, были угрозы, были слова. Я проиграла, ты победила. Падишах отныне твой, — спокойно сказала Хюррем, сдерживая себя от яростного крика, что стоял комком в горле.
Фирузе усмехнулась, не ожидая от султанши признаний в поражении, победа заиграла в ее жилах, дурманя кровь.
— Я думала, вы не умеете сдаваться. Жаль, как жаль. И как же наш договор? Забыли свои напыщенные вздохи?
У Хюррем кончалось терпение. «Сначала Ибрагим плюнул в душу, горделивый змей, теперь это ничтожество». Сжав кулаки, Хюррем вздохнула с взращенным во взгляде огнем.
— Не забыла! И ты не забудешь — вскричала она и схватилась за шею Фирузе, ударив ее о стену и твердо прижав за горло. Служанки не торопились помочь задыхающейся наложнице, они молча робели, не желая тоже узнать гнев госпожи.
— О договоре забудь. Мне совестно от того, что я вообще имела хоть какое-то дело с тобой. Нет той больше любви, за которую я отдала бы жизнь. И у тебя не будет, помяни мое слово, — сказала Хюррем почти шепотом, приблизившись к ее лицу и усилив хватку. — Вспомни об этом, когда в следующий раз будешь что-нибудь пищать… — султанша отпрянула от нее и, не глядя на беззащитное тело, молча прошла вперед с неизменным каменным взглядом. Служанки поспешили за ней, много раз оглядываясь в сторону Фирузе.
Фирузе скатилась по стене в диком кашле, не отрывая рук от шеи. Через секунды она поднялась с колен, придерживаясь за вековые глыбы. Дыхание с трудом становилось спокойным, не давая набрать воздуха. Маленькими шажками она направилась на этаж фавориток, что стоило больших усилий. Шея дрожала и колыхалась словно от ожога. Своей ненавистью султанша будто выжала из нее все силы.