— Нет.
— В таком случае тебя передадут органам опеки. И с родными ты не увидишься как минимум до конца следствия. По самым оптимистичным прогнозам — увидишь их через месяц, а скорее всего, гораздо позже.
Тимофей молчал.
— Да живой ты или нет?! — не сдержался следователь. Хлопнул ладонью по столу. — Ты понимаешь, что тебе предстоит?
— Живой. Понимаю.
— Уф-ф. — Следователь тяжело оперся на локти. Пробормотал: — Сколько лет на этой работе; думал, меня уже ничем не удивить… — Заглянул Тимофею в глаза. — Ты ведь умный парень. Ты и без моих объяснений понимал, чем все это может обернуться для тебя. Верно?
— Верно.
— Но тем не менее пришел сюда…
— Послушайте. Чего вы от меня хотите? — не сдержался Тимофей.
Знакомое чувство подступающего припадка окутало его еще вчера, в ресторане. В момент, когда Беренс подтвердил догадку: Штефана шантажировал отец.
С тех пор прошло уже много часов. И для того, чтобы не сорваться в пропасть, такую близкую и манящую, требовалось невероятное усилие воли.
«Я докопаюсь до правды. Узнаю, что произошло» — только за это он и мог сейчас ухватиться. Только эти мысли, будто спасательный круг, держали на поверхности. Не позволяли погрузиться в безумие — которое, благодаря участливым вопросам следователя, подступало все ближе.
Зачем, для чего? Почему следователь — человек, который считает его убийцей! — задает эти вопросы? Как будто ждет, что Тимофей, проникшись ими, вскочит со стула, заберет доказательства, которые принес, — и убежит?
Как же ему не хватает Вероники. Она понимала людей.
Габриэла их тоже понимает, но — не так. Вероника стремилась сделать людей понятными ему. Габриэла — служит переводчиком, не более. Все, что ее по-настоящему интересует в жизни, — она сама.
Ей нравится бросать вызов учителям и одноклассникам, общаясь с мальчишкой, с которым никто другой не хочет общаться. А уж теперь, когда его считают замешанным в убийстве, — он не просто тот, с кем не хотят общаться. Он — настоящий изгой, сидящий под домашним арестом. А тут еще и расследование! Спасти Тимофея от ужасной участи может только помощь ее брата… Как-то так, видимо, рассуждает Габриэла. Но — лучше уж она, чем никто.
Сейчас присутствие Габриэлы могло бы ему помочь. При ней, возможно, следователь не стал бы задавать эти дурацкие участливые вопросы. Не стал бы ждать от него реакции — неизвестно какой. И брови этого немолодого дядьки не ползли бы все выше оттого, что реакции он либо не получает вовсе, либо получает — но совершенно не ту, которую ожидал.
Это Тимофей знает о черной пропасти безумия. Следователь о ней не знает. Как не знает ничего о самом Тимофее. Не знает, что ему, в общем-то, все равно, где находиться — под одной крышей с мамой или под надзором органов опеки.
Все, что для него имеет значение, — истина. Все, к чему он стремится, — узнать правду. И это единственное, что удерживает его от падения в пропасть. От припадка. Пока еще — удерживает…
— Чего вы от меня хотите? Я предоставил вам новые материалы для ведения следствия. Если я правильно понимаю схему, по которой действует полиция, вы обязаны отработать эти материалы.
— Что ж. Обязаны — отработаем. — Участливость из взгляда следователя пропала. — Выйди и подожди меня в коридоре… — Он поднял трубку стационарного телефона. — Дежурный! — В кабинет заглянул парень, чем-то напомнивший Вернера. — Присмотри за мальчишкой.
Тимофей вышел в коридор, уселся в кресло. Взглянул на часы, висящие на стене. Без десяти восемь.
Через десять минут у мамы сработает будильник. Еще через тридцать минут она заглянет к нему в комнату сообщить, что пора вставать. После этого добавит, что домашнее обучение не означает, что он может дрыхнуть до обеда, а потом круглые сутки валять дурака. Возможно, скажет что-то еще, но эти слова — обязательно. В последние дни это неизменный ритуал — хотя Тимофей никогда не спит до обеда и выполняет все задания, полученные от преподавателей. И мама об этом прекрасно знает…
Дежурный, похожий на Вернера, поглядывал на Тимофея с интересом. Предложил:
— Хочешь кофе? У нас тут есть бесплатный автомат.
Кофе?.. Да. Пожалуй. Кофе ему не повредил бы.