— Очень умно, рассудительно даже, если позволите, трогательно, господин Низов, это вы нам все разобъяснили. Нельзя ль еще об одном узнать? — вежливенько, с издевочкой сказал Петр, до того очень внимательно слушавший откровения филера.
— Спрашивайте, ваша воля, — ответил Низов, по-прежнему косясь на его руку, спрятанную в карман.
— Извольте ответить, какого лешего занесло вас в глубокий снег лощины, если прямая дорога на карьер по лесу проходит? — Петр явно горячился и торопил события.
А Низов стал еще более осторожен и расчетлив.
— Ей-бо! Странно мне вас даже слышать. Думал, дружина у вас куда как лучше обучена. Ну, посудите сами, как я мог идти в открытую, да еще по дороге, когда и младенцу ясно, что вокруг сходок всегда засады ставят из вас, дружинников, особливо на дороге. Да еще, признаться, чуял я, что и ко мне давно собственный филя приставлен.
— Ну ты, гад ползучий, — обиделся Филя, — поосторожней выбирай слова-то.
— Говорю правду, как на духу. Ить сам признавался, что вроде бы как филером на сходку шел. Узнай кто из вас меня там, может, сразу амба мне — жизни не видать, не то что схода.
— А сейчас как за жизнь свою распрекрасную дрожишь, сука! — не утерпел Василий. — Что, видать, волка ноги кормят? — и со всего маха неожиданно двинул кулаком под челюсть Рябому. Тот стерпел, на удар не ответил, стоял молча.
Петр не одобрил поведения Василия. Петушится, а дело-то более чем серьезно. Не убирать же здесь, на месте, Низова без пролетарского суда и следствия.
— Давайте обсудим положение спокойно. И не надо лишних эмоций, — сказал Петр.
— А что, тут дело ясное: где кошки нет, там мышь резвится. Я так думаю: не жилец он боле на этом свете. Вот и все. Выдаст всех нас в первую же минуту, как только в поселке объявится. Отпустим, — значит, выкормим змейку на свою шейку.
— Слышал? — спокойно спросил Семена Петр. Тот съежился от такого резкого поворота дела. Струхнул не на шутку.
Адеркинскую ненависть к себе знал и ощущал всей шкурой, а Филе терять нечего — был и есть культяпня голоштанная.
Решит дело, видать, все-таки этот, неизвестный ему старший, вон рука-то так и застряла в кармане, вынуть и пульнуть — один момент.
— Умный, видать, ты человек, рассудительный, — вновь с издевочкой обратился к нему Петр. — Тебе и последнее слово: как обезвредить тебя, чтобы спокойно жить, ну, хотя бы вот нам, троим?
Холодный, ровный, очень спокойный тон старшего не предвещал ничего хорошего. Низов собрал в кулак всю свою волю. Говорят, что бывает мужество и от отчаяния.
— Поверьте мне, — так же спокойно ответил он.
— Каким образом? — спросил Василий.
— Ну, сволочь я последняя, но мелкая, не гожусь ведь на службу в полиции. Не врал я вам, всю правду истинную высказал: перевернуло во мне, как и в других, вверх тормашками все мои понятия о жизни это страшное дело в Питере. Шатается, знать, царев трон, если на такое сам самодержец всея Руси пошел. Не выдам я вас и николи не подведу. Тока и с вами нет мне ни пути, ни счастьица. Отпустите! Тихо соберу вещички, сегодня же как в воду кану, никогда меня боле не встретите. Ну, а филера свово приставьте с наганом, пусть со мною идет, своими глазами проверит. Домой приглашаю: при нем вещи соберу, вместях и уйдем.
— Толково, — раздумчиво сказал Петр. — Теперь от нас некоторые добавления последуют. Пошли. — И все за Петром Ермовым направились к большому высокому пню, Он ногами расчистил местечко у пня, смахнул с него сухой веткой снежную шапку, вынул газету, расстелил ее, а на нее положил два листочка бумаги в клетку, вырванные из записной книжки. Еще порылся во внутренних карманах и вынул химический карандаш с медным наконечником. Карандаш был остро и красиво отточен.
— Теперь пиши! — Петр подал карандаш Низову и стал диктовать так же медленно и ровно, как привык он это делать в воскресной рабочей школе, где теперь преподавал русский язык и литературу. — Пиши!
Сгорбясь над листиками бумаги, Низов старательно большими буквами вывел под диктовку Петра!
«Господину исправнику поселка Волжских заводов.
Жаль мне, сучья твоя морда, что ноне в канцелярии твоей не сумел прикончить тебя, гада, царского холуя и палача наших людей. Но надеюсь еще встретиться и расквитаться за те унижения, которым был подвергнут твоими прихлебаями, что подослали меня на рабочую массовку, думая разжиться новым филером, предателем нашего рабочего дела.