Старший приказал околоточному:
— Оставайся пока, досматривай, на обратном пути еще завернем.
Василий слышал, как уехали конные жандармы. Мать словно осенило. Она пошла закрывать ворота и остановилась в сенях, а потом громко крикнула оттуда околоточному:
— Митрич, может, тебе самоварчик вздуть? — давая на всякий случай понять сыну, что не одна в доме, и, не ожидая ответа околоточного, вошла в избу, плотно притворив дверь, и громко застучала самоварной трубой, потом стала бить рукой по боку самовара, вытрясая золу.
Василий воспользовался поднятым матерью шумом, спрыгнул прямо вниз, с трудом выкарабкался, приподняв заваленную снегом крышку выгребной ямы. Ступая босыми ногами по натоптанному снегу и заметая след рукой, прошел к калитке, с большими предосторожностями открыл ее и просунулся на улицу. А там — бросился бежать. И ему снова не повезло. Чуть было не нарвался на казачий разъезд, успел нырнуть с головой в сугроб, а казаки, как назло, долго топтались на месте, свертывали цигарки, курили. Когда они отъехали, Василий так продрог, что не мог бежать, пошел прямо проселком, пошатываясь, на ходу немного согрелся и побежал. Почти в бессознательном состоянии, сам не зная почему, выбежал он в проулок дома, что выходил всем фасадом на Шоссейку, главную улицу слободки, откинул подворотню, вкатился ледяной глыбой во двор и едва нашел в себе силы подняться по ступенькам черного хода и забарабанить к Борисовым. На стук вышел сам Григорий, открыл дверь и втащил в холодные сенцы теряющего сознание Василия Адеркина. Там он его и оставил. Фросе сказал, что управится сам, друг-де его хорошего знакомого, запивоха вроде Сергея Сергеевича, заскочил к ним, заплутался, видно, в метель, блуждая по поселку. И тетка ушла к себе. А Григорий поспешил к Маринке и рассказал все как есть:
— Чую, бежал парень от ареста, лежит босой, в одном белье. Ты знаешь его, Василий Адеркин.
Маринка вызвалась постелить Василию на своей постели: «Всего безопасней, Гриша, если найдут у меня, разыграем любовную историю».
Брат согласился. Он влил в Василия стакан водки, растер его докрасна прямо в сенцах снегом. За это время настудилась Маринкина комната, и Григорий внес Василия туда, положив на пол. Здесь он снова растер парня водкой. Маринка тем временем накипятила воды, налила грелку. Григорий обрядил Василия в чистое белье и положил его на приготовленную постель.
Григорий успел немного поспать до гудка. Маринка дежурила возле больного. Уходя, брат сказал:
— Побудь с ним, а вернусь с работы, сбегаю к Викентию Викентьевичу, пусть послушает, лекарства пропишет, совсем было сомлел, бедняга, если бы не снег, водка да растирания, и замерзнуть мог.
Маринка прилегла с уходом брата у него на тахте и задремала.
Словно свинцом налитое, измученное тело Василия плотно вдавилось в матрац. И будто не кровать под ним, казалось парню, а камнем мощенная дорога, где каждая булыжина по-своему тиранит. Местами чем-то холодным, тупым и грубым с большой силой начинало вдруг давить на жилы и кости. А то неожиданно остро, словно лезвием ножа, глубоко полоснет, вопьется и кромсает все тело или колом в поясницу вступит, и тогда круги темно-зеленые с красными искрами пойдут в глазах.
Голова, будто бы огненным обручем схвачена, вот-вот начнет разламываться от нестерпимой боли, губы потрескались, в пересохшем рту — противная едкая горечь. Но хотя и помутненное, сознание не покидает его, мозг работает, чередой гоня мысли, будоража воспоминания детства.
Видит себя он сейчас на огромной, теплой дедовой печке. Слегка прикорнул после доброго харчевания, еще совсем маленький, и четырех годков нет. Лежит он на кусачей, но такой желанной и ласковой дедовой овчине в самом дальнем темном уголочке, возле рыжих, небеленых кирпичей еще горячей печной трубы. А в избе с обеда стоит ядреный и сытный дух кислых щей и ржаного хлеба, мешаясь с привычной сладковато-дурманной вонью испарины, ее источают, подсыхая на печке, валенцы. Временами, когда откроют дверь в сенцы и хлынет свежий, холодный ветерок, шибает в нос острой вонью животины. Это тянет из-под печки, где довольно похрюкивает, подрастая в избяном тепле, молочный поросенок.
Но вот становится вдруг очень холодно. Дверь — настежь. В сенцах, не заходя в избу, в одной рубахе и портах стоит хмурый дед и зло кидает старшей снохе Гане, Васяткиной матери:
— Ишь, кака ловка больно да разлаписта: хлебушко даровой унюхала. Чё же, зимник-то длинен и не работлив, — рази только щи да кашу лопать, а опосля полати улеживать? Собирайся, бог тебе на помогу, а Васятку мне оставишь.