Позже Григорий через друзей узнал: в ту же ночь, забежав накоротко домой, еле успел он переодеться в свое, как был схвачен полицией. За домом была установлена слежка. Василия увезли в губернскую центральную тюрьму, а родные Адеркина поздно вечером принесли Борисовым узелок с вещами, которые забрал он у Григория, постучали в дверь, а когда ее открыла Маринка, молча сунули ей узелок в руки и быстро исчезли. Не хотели подводить Борисовых знакомством с ними, родителями арестованного социалиста.
6. СЕМНАДЦАТАЯ КАМЕРА
Тюрьма как тюрьма — большой каменный мешок, Сюда по разным поводам на различные сроки на законном и на незаконном основании брошены власть предержащими подсудные или судимые люди. Они свезены из разных углов обширной губернии. Ее владения распростерлись и вверх и вниз по Волге-реке, и вдоль берегов полноводной красавицы Оки. И по непроходимым лесным дебрям дикого Керженца и Приветлужья — на восток — вплоть до древних вятских, а на севере — вологодских да озерно-болотистых олонецких нехоженых земель.
Были здесь, как и повсюду на Руси в острожных домах, шумные, густонаселенные общаги со множеством грязных, завшивленных нар и вместительными парашами, где от вонищи и превеликого скопления арестантов и не продохнуть. Зато тепло. Не то что в маленьких ледяных склепах-карманчиках, куда на время бросают по одному особо опасных и непослушных на пытку сыростью и холодом, тихим одиночеством, а иной раз и голодом.
Сидят в тех камерах и воришки, с которыми приустали возиться околоточные, и бедняки, брошенные сюда за недоимки. Встречаются в этих тесных, людных камерах и конокрады-цыгане с норовом, из тех, что не пожелали позолотить ручку полиции, и нечистые на руку татары-старьевщики, и бродяги отпетые. Полнится тюрьма и всяческими нелюдями — матерыми убийцами, насильниками, грабителями-бандитами.
Но самые беспокойные из завсегдатаев этой губернской тюрьмы — так это господа политические. Особо много развелось их теперь, когда повсюду, куда ни глянь, бурлит российское общество, буквально не имея ни часу покоя от множества «смутьянов» и «бунтовщиков», которым не терпится выступить и против хозяев, И против местных властей, а то и против самих устоев государства Российского. Нет у этих господ политических никакого патриотического чувства и трепета даже перед самим помазанником божьим: вишь ты, в самом Питере стольном полезли прямехонько к Зимнему целыми толпами. Словно бы и не знают славной русской пословицы, что незваный гость хуже татарина. Днем в камерах, сырых и тесных, сумеречно: маленькое узкое оконце под потолком, хорошо схваченное толстыми железными прутьями ржавой решетки, пробито в толстенной, полутораметровой стене. Это — забота об арестанте: постоянно освежается спертый воздух да подсвечивается параша, и арестанты лишены возможности лить беспрестанно мимо на зеленовато-плесневелый от сырости и времени каменный пол.
Чугунные двери плотно закрыты на огромный кованый штырь-засов, намертво прихваченный с наружной стороны за стальные дужки кольцом огромного замка. Баланду и жиденький кирпичный чай с куском ржаного подают здесь два раза в день через чугунную, со звоном падающую в коридор неширокую фортку. Надзиратель может «по желанию» откинуть также в сторону маленькую, сердечком, крышку и глянуть в камеру через круглый глазок.
«Беда стала с этими политическими, — жалуется надзиратель. — Сидеть с уголовниками начисто отказываются: хоть ты ему постель простыней застели, хоть обещай ему в камеру кофий с лимоном подавать. И каменные склепы-карцеры, и свинцовые примочки жандармской плетью не помогают. Скорее в одиночку согласится. Смехота».
В одну из камер с «политическими» втолкнули и полуживого от болезни Василия Адеркина.
Народ здесь подобрался все заводской, знакомый. Шестеро сидели уже около года по делу об убийстве пресловутого портного-провокатора. Не было среди них ни одного хлипкого, из тех, кто умышленно или случайно на одном из допросов продает товарища. Не было и чудаков, чтобы принять на себя убийство и попасть на всю жизнь в компанию к уголовникам. На допросах держались стойко: «Не видал. Не знаю. Ни в каких таких заговорах не состоял и не состою!»
Неприятнее всего для следствия — алиби. А почти все схваченные показывали, да и проверка подтверждала — в день убийства каждый был далеко от места приведения в исполнение революционного приговора портному-провокатору.