Но что тут стало с мужиками! Федот спрыгнул с нар и панически застучал по железной фортке кулаками. Прибежал дежурный надзиратель, откинул железную фортку.
— Чё бухаешь, карцеру просишь? — закричал он. Но, увидав бледность и крайнюю подавленность одного из «подсадных», сообразил по-своему. — Ладно, не хошь в парашу, забирай и иди с ей в сортир, провожу.
Там вот, дрожа от волнения, и поведал Федот:
— Степан-то ликвидировать нас подбивает Василия, боюсь, кабы они уже ноне того… и с Михайлой, и со мною.
— Кого ликвидировать? Портной ужо ликвидирован ими, — поправило его не шибко высокое, скорее низшее начальственное звено. — Али, может, старое вспоминать зачали, мол, ты да я и есть, кто на тот свет портного пустили.
— Нас с Михайлой ликвидируют. Меня — Василий, а ево — Степан. Не губите, укройте, ради Христа, От них.
— Чё мелешь, чё мелешь?! — взвился старшой. — К чаму это им вас убирать, али сознались, паскуды? Так туда вам и дорога, — разозлился старшой, дал Федоту зуботычину да так с полной парашей снова в камеру и направил.
Сильно упирался мужик, все ведро расплескал, вновь Христом-богом молил, а втолкнули-таки его в камеру. Бросился к нему Михайло, встали они у дверей и ждут расправы.
Их поведение сильно смутило население всех трех этажей тюремных нар.
Стали расспрашивать, что вдруг с ними стряслось. Почему снова парашу невылитую принес? Где болит, где колет?
Молчат мужики. Стоят ни живы ни мертвы, холодный пот выступил.
Но и другим не до сна. «Что произошло? Какой комар их укусил?» — думает каждый.
И вдруг заверещал, что твой поросенок, да не кто иной, а один из самых степенных арестантов, по-молодому простодушный Павел Хромов. Хохочет, прыскает, от смеха ничего сказать не может.
«Дела, — думает камера. — Не политики, а сумасшедший дом какой-то».
— Утихни хоть ты, Пашка, — стал увещевать Степан. — А вы, мужики, ну чё всполошились? Сказывайте.
— Са-а-ам ви-иноват, — с ехидцей, тонюсенько взвизгивает Павел.
— Ну, будя! — бугаем взревел, разозлясь вконец, Степан.
Михайло поднапрягся да как саданет его прямо в скулу. Тот на что мужик крепкий, высокий, плечистый, а так по скользкому полу на плечах и отъехал. И стал ощупывать свою разбитую челюсть.
Тут же спрыгнул Пашка Хромов.
— Стой, да стой же, чертушко! — беззлобно кричал он на Федота, который теперь, сбычась, начал подступать к нему.
Вмешался Александр. Он встал спиной к Хромову, плотно загородив его от мужиков.
— Говори ж ты, наконец, окаянная твоя душа! — обращаясь к Хромову, в сердцах взревел Степан.
— Окаянная и есть, да токо твоя башка. Твои слова, что поручаешь Ваське Федота, а сам будешь ликвидировать Михаилу? — давясь смехом, прокричал Степану Хромов.
— Плетешь чё, спрашиваю? — снова обозлился было Степан. И вдруг сам брызнул смехом. — Дубы вы стоеросовые, а не борцы революции, — прервал он неожиданно смех, строго обращаясь к Федоту и Михаиле. — Услышали заученное словечко и понеслись начальству докладывать. Да, видать, не так пояснили, ваше степенство, — вновь распаляясь, теперь уже по-настоящему свирепо глядел он на Федота. — Ей-бо, дубы! Ведь что я сказал Василию? Хотим вас, балбесов, грамоте обучить, людьми сделать. А тут это словечко навернулось, спать ведь не дает ликвидация, ну и сказал: давай, брат Адеркин, ликвидируем не портного, его и так без нас ликвидировали, давай, мол, ликвидируем у этой темноты темноту, то есть неграмотность.
Долго в ту ночь гудела камера.
«Раскололись» мужики, покаялись искренне, что и сидят-то здесь, а не со своими, чтобы участь свою облегчить, ужасно как шкуру свою спасти захотелось. Да теперь вот навсегда поняли, что тюремщикам не нужны они вовсе — ни Федот, ни Михайло. За их жизни, видать, и полушки не дадут. А грамоте решили учиться по-серьезному, чтобы и бомбы самим можно было бросать, и листовки читать, и поумнеть сколь можно.
Крепко и безмятежно, как никогда, спала семнадцатая, когда под утро обоих мужиков начальство изъяло из камеры за ненадобностью. Неграмотные, но ученые, пошли они далее, теперь уже наверняка полною мерой тюремное горе мыкать. А в семнадцатой расположились попросторнее, отдав всю третью нару одному Александру Розанову.
Ранний подъем, когда уводили мужиков, не дал досмотреть снов, успокоить взбудораженные заварухой с мужиками нервы и просто отдохнуть. Поэтому все продолжали потихоньку дремать в ожидании зычного голоса:
— Дежурный, принимай харч!