«Ну и что же? — подумал тут же оратор. — И я о том же — надо, с самого начала необходимо найти нам общий язык. Будьте как сейчас и верьте, пожалуй, и впрямь верьте в хорошее завтра. Это лучше, нежели ворошить неважное сегодняшнее!»
Притонских теперь мешал барьер стола, не нравилась ему эта импровизированная сцена. Она отделяла его некоей невидимой стеклянной стеной от зала. Он с удовольствием оставил бы это свое председательское место и шагнул к рампе, встал бы перед столом или даже, может быть, спустился бы туда, в зал, к рабочим, чтобы ход беседы стал более интимным. Но слева, справа и позади него на втором ряду стульев сидели начальники цехов и отделов да еще эта нахальная баба в косынке и ершистый предстачкома с большими молодыми глазами. Нет, не мог сейчас генеральный покинуть своего места. И он выпрямился, встав над столом в свой полный немалый рост. Затем несколько манерно, по-наполеоновски заложил правую руку за борт мягко сидящей на нем, с иголочки и идеально отутюженной тройки. Ладонь левой руки машинально легла на зеленое сукно.
— Ваши аплодисменты, дорогие коллеги, лишний раз, к моему удовлетворению, подчеркивают, что не правы те, кто берется утверждать, будто между нами, акционерами, и вами, тружениками, лежит какая-то пропасть и наши интересы, — а это ведь интересы общего дела процветания производства, а с ним и государства Российского, — часто (а не иногда, как смею утверждать и я, один из «приводных ремней» наших заводов), часто-де не совпадают. Тем больше в этом мнении я утверждаюсь, чем чаще мне доводится, по мере сил и возможностей, посещать ваши дома, своими глазами видеть и плохое, и хорошее в ваших семьях, а если представляется случай, оказывать тому или иному из вас посильную помощь. Мне довелось разговаривать со многими в ваших милых семьях, и я искренне рад, что наша встреча началась и проходит в столь дружественной обстановке. Нет, наша встреча — это не обычные будни, которые забудутся. Наша нынешняя встреча для меня лично — это большой и незабываемый праздник. И не побоюсь повторить: я горжусь, что именно мне довелось выступать перед вами. В этой светлой зале, смею себя и вас утвердить в такой мысли, нет людей равнодушных, среди нас нет посторонних. Мы единомышленники, сотрудники в большом, богом данном и богом освященном деле. Мы здесь сотоварищи и друзья!
Во втором ряду стульев позади директора прозвучали робкие, отрывистые и редкие хлопки его приближенных, но они потонули, заглушенные гулкой волной неожиданно проявившего себя многолюдья и многоголосья. В зале недоуменно обсуждали красивую, но расплывчато-общую, откровенно льстивую и выспренно-лживую речь председателя.
Генеральный директор, крайне возбужденный собственной речью, с алым румянцем на загорелом наигранно улыбчивом лице, грациозно опустился в кресло и не очень уверенно, уже сидя, с недоумением и трудом прорываясь сквозь громкий гул зала, сказал:
— Я готов предоставить слово сопредседателю от рабочих господину Кочурину.
Его услышали теперь разве что в передних рядах да в президиуме. Этакий малопонятный с первого взгляда и неожиданный поворот настроения в зале застал врасплох даже бывалого оратора Степана Кочурина. Он вышел из-за стола президиума и встал на самом краешке сцены, рискуя при неосторожном движении свалиться вниз.
На его бледных губах, полузакрытых густой щетиной усов, застыла застенчивая, виноватая улыбка человека, который искренне не понимает резкой перемены ситуации в зале, где спорят уважаемые на заводе люди. Но опытный зоркий взгляд вскоре отметил всеобщее расположение слушателей к нему, их избраннику, сопредседателю Совета уполномоченных. Волна шума схлынула, и на оратора как бы пахнуло явно дружелюбным, одобрительным говорком.
Кочурин, несомненно, заранее понимал всю ту полноту ответственности перед людьми, которая легла теперь на его плечи. Шутка ли сказать, каким огромным доверием уже облачили его две сотни избранных из числа десятков тысяч рабочих многих цехов и отделов этих огромных заводов. Почти незаметным движением расстегнул он верхние пуговицы, освободив худую, жилистую шею, которую сильно сдавил ворот черной сатиновой косоворотки.
— Говори, Кочурин, — подбадривали теперь его из зала.
И Степан Митрофанович, погасив улыбку и глядя, казалось, сразу во все четыреста глаз, тяжело размыкая губы, спекшиеся от волнения, глухо, но твердо сказал: