— Не величать друг дружку и не просить мы сюда пришли, а требовать.
Гул одобрения прошел по рабочей столовой.
— Тише! Не шебаршите! Дайте человеку сказать! — раздалось в дальних углах.
С первых этих слов Степан Митрофанович почувствовал, что сумел овладеть залом. Голос его теперь звучал уверенно, говорил он медленно и внятно, хотя и не так, как это принято на больших собраниях, не по-ораторски — по-семейному, без нажима на громкость.
— За нашей широкой рабочей спиной потоки материнских слез, горестные причитания жен и сестер наших, неуемный плач детей.
Напряженное и заинтересованное внимание царило в зале.
— И говорить мы нынче будем именно о нас, мужиках и бабах, прикованных невидимыми цепями нужды и нищеты к станкам, к машинам, к своим рабочим местам.
Многие в зале хорошо знали: говорит один из тех, кто еще в мае 1902 года шел за красным знаменем, впервые поднятым открыто, на глазах сотен казаков и солдат, полицейских и жандармов здесь, на Волге, небольшой горсткой мужественных и смелых рабочих людей.
— Нам нужны восемь часов для сна, восемь часов для домашних дел и ухода за детьми, а восемь часов мы на деле будем честно, с полной отдачей физических и духовных сил работать, как то подтвердил в своей речи генеральный директор, потому что без труда не вытянешь и рыбки из пруда, — спокойно и уверенно сказал оратор.
Серьезные, нужные, главные слова произнесены, а по лицам людей пробежала улыбка, раздался добрый смех. Эта кочуринская к месту вставленная «рыбка» сняла напряжение, смягчила сердца.
Генеральный директор заводов низко склонился к листу блокнота и сосредоточенно что-то записывает.
— Мы требуем немедленного увеличения заработка и на поденной, и на сдельной работах для всех категорий работающих.
В зале было слышно, как поскрипывает по глянцевой ослепительно белой бумаге золотое директорское стило.
И вдруг словно прорвало плотину. Громкими хлопками, топотом ног, бурно и ликующе зал поддержал своего оратора.
Раздосадованный столь эмоциональным ходом совещания, директор по привычке схватил колокольчик и энергично потряс им в воздухе.
Но люди продолжали возбужденно обмениваться мнениями по поводу сделанного Кочуриным заявления. И от сотен шепотков и даже негромко произносимых слов шум в зале стал снова заметно нарастать.
Степан Митрофанович — опытный оратор — с явным удовольствием использовал заметную психологическую промашку директора и словно крепкую пощечину походя влепил председательствующему. Он с протяжкой в голосе, чеканя каждое словечко, бросил в сторону Притонских:
— Я бы попросил вас, господин акционер-директор, крепко запомнить еще одно памятное обстоятельство в столь для нас значительный день: избранники народа н е п р и к о с н о в е н н ы! Это закон людей труда, и вы должны исполнять его неукоснительно и постоянно.
— В председательский колокольчик и у нас есть кому позвонить — вот он, наш рабочий избранник! — с явной подковыркой и не без угрозы выкрикнул мастер из модельного Петухов.
В голове у генерального директора невольно вновь мелькнуло: «Как все-таки хорошо, что я окреп на Кислых водах, нервишки подправил и теперь могу сдержать себя, не ввязываясь в свару с этими так называемыми представителями».
Он взглянул на Кочурина, призывая его продолжать, а тот в его глазах прочитал: «Сколько еще все это может тянуться, будет ли когда конец?»
На мгновение увидев это упитанное и лоснящееся от сытости, но растерянное лицо акционер-директора, Кочурин твердо решил: «Надо развивать успех, достигнутый репликой из зала о своеволии дирекции». Острым тренированным взглядом рабочего вожака он выхватил из тезисов нужное сейчас место и резко повернулся всем корпусом в сторону директора. Словно бы в лицо ему бросил:
— Надо навсегда покончить в цехах со своеволием мастеров, строго ограничить шкалу денежных вычетов и впредь не допускать, чтобы штрафы становились одной из форм произвола.
Генеральный директор понял, что обстоятельства складываются по-иному, нежели он себе представлял. Используя право председательствующего, он встал, чтобы своевременно дать бой зарвавшемуся оратору, чем и перевесить чашу весов, сообщив им хотя бы солидное равновесие. Блеснув стеклами пенсне, подстрахованного от падения на пол изящной золотой цепочкой, он излишне громко воскликнул:
— Господа! Прошу все-таки не забывать: Совет цеховых уполномоченных есть орган всего лишь совещательный при мне, генеральном директоре заводов, и посему орган не имеет никаких юридических прав решать, акцентирую — никаких прав решать, а значит, и требовать. Тем, кто запамятовал, я вынужден напомнить: завод — это достояние акционеров. — После некоторого раздумья он более спокойно добавил: — Если хотите, достояние, охраняемое всеми основными законами нашей Российской империи.