Хорошо еще, что в их организации почти все люди оседлые, на месте проверенные. Для подпольной деятельности революционер оседлого образа жизни должен быть особо стойкий, прямо сказать, двужильный. Вся его революционная энергия — быстрота реакции на быстротекущие события и бесповоротная решимость в бескомпромиссной классовой борьбе, весь его организаторский дар чаще всего до времени должны быть скрыты, может быть, даже от друзей и близких (разве что не все спрячешь от жены!). Годами вырабатывается на людях и в общении со многими людьми такое устойчивое, привычное для всех и каждого поведение.
Взять того же Егора Евлампиевича Тихого. Как бы и что его ни взволновало, а внешне он все равно, как всегда, спокоен и нетороплив.
Посторонний глаз увидит деда Егора привычно миротворным, незлобивым, может быть даже по-старчески в чем-то немного медлительным. Нынче дело иное. Нынче он сильно был взволнован.
Вот почему сегодня в ожидании важных вестей Егор Евлампиевич, славящийся в слободе постоянным домоседством и нелюбовью покидать свое место на заводе ли, в своей конторке, дома или в облюбованном и закрепленном раз и навсегда месте за одним из дальних столиков в питейном доме не из самых роскошных, но и не очень расхожих, никого не поставил в известность о своей отлучке. Тихо, если не сказать незаметно, задами слободки один-одинешенек подался на излюбленный им лесистый высокий берег Волги в двух-трех верстах от поселка по направлению к губернскому городу.
Лет двадцать назад по обе стороны от большака, а кое-где и от самой слободки еще гулко шумела густая дубрава. Теперь же на две-три версты от него, почти до самого берега Волги, она повырублена да повыкорчевана, и лишь местами трепетно дрожит на ветру молодой березняк, осинник да по закраинам болотцев кустится подлесок, сплошь заросший кипреем, а по воде — болотной осокой. Здесь над полными плавными водами Волги высоко подняли к небу разлапистые кроны остатки старого могутного приволжского леса. Он сохранился еще от давних-предавних, позабытых времен. Есть кряжистые вековые дубы, тенистые мощные клены, а по обрыву, низко нависая ветвями над водой, тянутся раскидистые вязы. Отсюда открывается живописная степная даль Заволжья, по которой распластали свои русла обе великие русские реки.
Сидит Егор Евлампиевич на старом кряжистом пне по-над самым берегом Волги в тени могучих кленов и вспоминает рассказ отца о том, как пришел в эти болотистые, покрытые вековыми пущами места крепкий, атлетического сложения военный человек, армейский подпоручик войска русского, грек по национальности, жадный до денег, хитрый, прижимистый и расторопный делец.
Тогда еще и самих Волжских заводов-то не было.
Стояли, говаривал его дед Степан Булыга, два-три больших дощатых сарая с подслеповатыми оконцами, а внутри — машина паровая, горны, наковальни, несколько прессов, кое-где станки, что еще и сейчас работают от тех же трансмиссий.
Ворота в сараи днем не закрывались — все больше света, виднее работать, не ударишь по ноге, не оттяпаешь на машине пальцев. И вся работа — вручную. Надеялись только на собственную силу. Железные болванки тащили к печам на себе, нагретый металл огромными щипцами сами волокли к наковальне или прессу. В корзинах и мешках подносили к горнам древесный уголь, следили, чтобы горел жарко, не то простынет заклепка, не вложишь ее молотом в котел. Летит по цеху мальчонка-подручный, будущий отец Егора Евлампий, торопит горнового, такого же отрока лет четырнадцати — пятнадцати от силы: «Клепку давай!», хватает ее, чуть не добела каленную, особыми клещами — и бегом-бегом к клепальщику, отцу своему, Степану, а тот встречает с тяжелым молотом, поднятым над головой. И пошел долбить красную, пока не остыла. В котле — хуже всего. Там внутри согнулся в три погибели парень и жмет изо всех сил на стенку котла тяжелой железной поддержкой, чтобы клепка не «влетела» в отверстие, а плющилась под ударами молота, скрепляя шов. Такой долбеж и скрежет стоит, что голова от этакого адского шума разламывается, будто не по железу, а прямо по перепонкам в ушах грохают. От лязга, постоянной тряски в котле под ударами тяжелой кувалды года через два-три глохнет и физически крепкий клепаль.
Да что отец, все это хорошо помнит и сам Егор Евлампиевич. Ступенька за ступенькой прошел он сложную иерархию, начиная с «мальчика», бегая от горна с клепкой до «глухаря», рабочего — держальщика клепки в котле, потом от клепальщика до мастера. Но, пожалуй, на всех этих заводах он стал единственным, кому довелось из рабочих подняться до старшего мастера, а затем и начальника цеха, вхожего в административный совет при акционерах.