Задумался Тихий. Воспоминания начались было с истории хищнических порубок бора, но вот привели его вновь к своей судьбе. А она далеко, поди, не окончена. Ее еще, судьбу-то, вершить да вершить надо. Закурил. Посмотрел на небо. А оно не в пример тому, что рыжим, пыльным да дымным облаком вечно стояло над слободкой, над Волгой и заречьем, было по-летнему ясно-голубым. А по нему, легкие, как далекие парусные лодочки, одно за другим неслышно проплывали перистые облачка. Иные из них почему-то задерживались. Они подолгу мягким пухом висели на одном месте. Потом исчезали, словно растворялись в прозрачно-чистой холодной небесной выси.
В те давние времена, когда ступила сюда твердая нога предприимчивого грека, рабочих-то было еще очень мало. А крестьяне крохотных деревушек, густо разбросанных в этом богом забытом болотистом комарином междуречье, заняты были тем, что втайне от властей подпиливали вековые сосны да ели, дубы да вязы, липу да клены, пилили сваленный лес, рубили на поленья, и клячонки тянули возы с дровами в губернский город на дровяные базары. Это изнурительное ремесло давало лишнюю копейку бедному крестьянину.
Жадный глаз оборотистого грека узрел и иное. Баржи в те поры тянули по Волге бечевой бурлаки.
Это последняя на пути к губернии пристань. Здесь на берегу и сгружали мешки с зерном или мукой, привезенной с верховьев, из-под Твери, Рыбинска, Ярославля и иных земель.
Дорог в этих местах допрежь и вовсе не было. Грузы мучные и зерновые — больше все казенные — месяцами лежали под открытым небом. Зерно гнило, мука прела. И лишь сторожа уныния не ведали — стукотили деревянными колотушками день и ночь, отпугивая и птиц, и мелких воришек.
А у грека — широкий размах и хватка волчья. Он поехал в губернию, подмазал чиновников, те и запродали ему по твердой государственной цене весь хлеб этот к в зерне, и в муке. Вернулся он с купчей. Местный плотник сбил-сколотил будку, а какой-то богомаз изладил на ней вывеску: «Извозные подряды — рупь с воза до губернии». Деньги по тем временам это были немалые.
Клюнули мужики на приманку. Ни тебе пилить, ни рубить, ни ответа несть, а навалил восемь мешков и вези в город. Вернулся с квитком — получай рупь!
И поплыла мука в губернию. В городе хитрый грек заранее для ее хранения откупил лабазы. В другие лабазы, рядом, ссыпали зерно. Возили всю зиму по твердому насту. А весной всю эту уймищу хлеба по государственной, но уже весенней цене продал грек снова государственным чиновникам с наценкой на перевоз каждого куля всего в две гривны. Невелика, казалось бы, нажива! Но человек он стал в этих местах и у чиновной знати, и у мужиков — свой. Всяк мужик мог ему везти возок дров, разделанных или в бревнах: все забирал расчетливый хозяин. Платил за дрова по местной, даровой цене. «Все равно сверх местной цены рубля не заработать, если муку отказаться в город возить», — думали мужики. А следующей зимой отставной подпоручик погнал эти дрова на мужицких же лошаденках по полтиннику за поездку в губернию по мелким левобережным заволжским городкам и поселкам целыми обозами. Во главе каждого обоза ехал его доверенный. С каждого воза трояк, а то и боле того привозили хозяину. Год выдался голодный. У грека снова лабазы муки да зерна полным-полнехоньки. Тут-то он своих доверенных и распустил по всему Поволжью с хлебными обозами. И озолотился, да так, что стал земли по всей России скупать, хлебом засевать, а хлеб тот гнать в свои лабазы до новой нехватки. И разбогател, земли эти вот, почитай, все поскупал, и Волжские железоделательные заводы поставил.
Сидел Егор Евлампиевич, цигарку потягивал, и, будто дымок от самокрутки, вились и тянулись воспоминания.
Взглянул в сторону губернского города, вспомнилась яркая, пестрая ярмарка. Большой белый столб на ярмарочной площади, битком набитой простым людом. Собрались поглазеть на счастливчиков, осмелившихся взобраться по гладкому столбу, чтобы снять укрепленную на самой его верхушке пару ладных яловых сапог ходового размера. Помнит Егор Евлампиевич, уже и не парень — молодой женатый мужик был, но разулся и полез по столбу. Поначалу все вроде бы как и ничего шло. Цепко облапил сильными и длинными ручищами столб, а босые крепкие ноги с широкими по-крестьянски ступнями прижал что было сил к обеим сторонам столба, укрепился и хвать руками выше. Подтянулся. И вновь ноги хорошо в столб упер. Так и лез до самого, почитай, верха. Да под самыми-то сапогами столб оказался не то мылом, не то жиром каким обмазан. Только закинул руку Егор, чтобы сапоги схватить, ан на одной-то руке и подуставших ногах могутное тело его не удержалось — не заметил сам, как до половины столба скатился. Ну, а правило известно: «С одного раза!» Пришлось несолоно хлебавши под смех всей площади спускаться наземь.