— О, мой милый пупсик, — щебетала Наталья, крепко сжимая нафиксатуаренную голову жандарма и стараясь долгим и «страстным» поцелуем оставить явную отметину на его лице, — и зачем только ты наложил на себя эти проклятые узы, связавшись с Зинкой. Сколько б таких, как я, любили тебя, красивого и богатого.
Даже такой бывалый фат, который давно познал немало женских причуд и капризов, и тот постарался поскорее закончить эту рискованную встречу.
Он не в шутку опасался за потерю своей репутации примерного семьянина.
А Наташе ничего иного не оставалось, как играть.
— Ай-ай-ай, какая вы быстрая и горячая. И какая мстительная, Наташка! — бормотал он, отделываясь от ее ласк.
Нет, и на этот раз у Бориса Черняева было твердое алиби. Все слышали, как зареванная вернулась из лесу Наташа, как они поссорились с Борисом, который, конечно, не преминул приревновать ее к ротмистру.
— Хорош гусь! — кричал Борька. — И как я его упустил! Ну да не уйдет, поквитаюсь!
Смешнее всего, что он действительно расквитался за унижения, которые пришлось вынести Наташе Вавилиной. Он отомстил-таки ротмистру. Вместе с токарем-сменщиком Пашей Васильевым они подстерегли его на тропинке в роще, воткнули в рот кляп, набросили на голову мешок, затем накрепко замотали веревкой свой узел с живцом. Забрали они в тот раз не только оружие, но и офицерские штаны, и хромовые сапоги, и форменную фуражку. Не преминули прихватить с собой и его документы.
Его «напарником» был тихий, незаметный, хилый, чахоточный паренек из конторщиков-счетоводов Зиновий Ваньков, которого никто никогда и не смог заподозрить ни в чем, что хоть сколько-либо напоминало дерзость или просто отступление от порядка. И когда выпустили Бориса из тюрьмы, он даже попытки не сделал к встрече с Зиновием, с которым и впрямь никогда по работе не был связан. Зато вновь стал ходить на танцы, вновь удаляться с Наташей, устраивать ей бурные сцены ревности. Правда, не сумел до конца сыграть свою роль донжуана: по всей форме сделал ей предложение. Она согласилась. Но свадьба была расстроена внезапным арестом Бориса. Ротмистр таки сумел склонить начальство к той мысли, что его ограбление совершено не без участия Бориса Черняева, который явно приревновал его к Наташе, теперешней его невесте. Надежные агенты следили по его указке за поведением «легкомысленной» Наташи. Но Вавилина с арестом Черняева перестала ходить на танцы, увлекаясь работой по изготовлению дома искусственных цветов и даже подторговывала ими на рынке. А ее тетка вдруг начала появляться у матери Бориса Черняева с узелками и корзиночками. Мать стала часто ездить в губернию и носить посылки сыну. Там были и продукты, и вещи: носовые платочки с вышивкой Наташиной работы, связанные ею теплые носки и вязаная телогрейка. И это не ускользнуло от взбешенного, доведенного до белого каления потерей документов, оружия, а главное — штанов ротмистра. Он ведь не получил понижения только потому, что был в дальних, но все-таки родственных связях с самим уездным приставом.
Изучалось, подсчитывалось по минутам время, которое, как было установлено, все-таки находился в отлучке с танцев в тот вечер Борис Черняев. Но пока так и не удалось найти хоть каких-нибудь свидетельских показаний против Бориса. И его вновь выпустили на поруки солидного папаши, владельца бакалейной лавочки в поселке. Борис Черняев входил в местную организацию эсеров, что еще кое-как сносил его отец, хотя сам был скорее склонен к организации, выступавшей за царя и отечество под флагом Михаила-архангела.
Из-за куста, сразу никем и не замеченный, появился наконец невысокого роста, но по-военному подтянутый начальник штаба рабочей дружины, недавний унтер Матушев, без головного убора, но в неизменной серой офицерской шинели со споротыми погонами и ярко начищенными серебряными пуговицами. Лысоватая крупная голова, шишаком вытянутая в надлобной части, прочно покоилась на могучей толстой и короткой шее, красной от тугого подворотника гимнастерки.