В числе других бойцов из группы Черняева и Борисов держал на прицеле оружие, пока эскадрон казаков не отступил вновь к ремесленному училищу. Казачьи разъезды начали патрулировать по длинным улочкам и переулкам. Но и там они не раз были обстреляны. В улочке, расположенной позади каменной школы, их встретил отряд кочегара Павла Хромова, стреляя из-за новой баррикады, только что сооруженной под руководством опытного боевика, любимца своего отряда Сашуни Аметистова.
Стоял пасмурный зимний денек. Небо покрывала серая дымка сплошных, скученных облаков, снег уже не отливал белизной, а над городом, громко каркая и хлопая крыльями, суматошно летали вороны, то тут то там вспархивали стайки потревоженных выстрелами воробьев. Рабочий поселок с этих часов раскололся на два вражеских лагеря. С одной стороны собиралась рать хорошо вооруженных и вышколенных защитников извечного порядка династии дома Романовых, с другой — строила баррикады, готовилась к отпору этой силе грозная стенка забастовщиков. Плохо вооруженные и мало обученные бойцы рабочей обороны решили умереть на баррикадах, но не отступать.
Студен и короток зимний день на Руси. А в декабре 1905 года не один десяток сел и деревень успевали за это недолгое время само небо прогреть жарким пожаром подожженной барской усадьбы и барина за грудки потрясти, пока урядники да офицерье с солдатней не нагрянут. Впрочем, коли дня не хватало, крестьяне схватывались со своими обидчиками и зимними темными ночами.
Удивительно было и иное. Словно по давно кем-то продуманному общему плану в один день сразу во многих городах вспыхивали на заводах и фабриках рабочие волнения, рабочий люд высыпал на улицы, ставил баррикады и вел бои с жандармерией и полицией, а где и прямо с царским войском.
Одно было ясно. В декабре, вслед за Пресней в Москве, по всем землям сразу стихийно, а вместе с тем решительно и неутомимо поднималась трудовая Россия за свои людские права, против притеснений и обидчиков. Простой работный люд, будь то рабочий или незажиточный крестьянин, уже не мог и не хотел более терпеть и ждать, сносить тяготы лихой жизни и лишь надеяться на лучшее.
Против рабочих и крестьян пошла до зубов вооруженная пешая и конная жандармерия и полиция, хорошо обученное и на кровавой войне обстрелянное, слепо повинуясь воинскому начальству, многотысячное серо-шинельное войско. И придана ему была, будто шло оно на новую кровавую войну против чужеземного нашествия, могучая огневая мощь — пулеметы и артиллерия, гранаты и неисчерпаемый боекомплект патронов и снарядов.
Драматизм обстановки, которая складывалась с самого начала, увы, не в пользу рабочих баррикад (противник был хорошо обучен убивать людей и имел все средства для их уничтожения), еще не был осознан подавляющим большинством восставших.
Не понимал всего этого и рабочий паренек с местной заводской электростанции Васек Адеркин.
Вместе с другими он строит первую в своей жизни баррикаду. Отирая со лба шапкой соленый щипучий пот, он с доброй улыбкой на смуглом лице откровенно радуется, словно на дворе светит солнце, и весь охвачен удивительным душевным покоем, будто и не слышатся раздающиеся то там, то здесь выстрелы. Ему милы и близки сейчас даже натужные вскрики людей, что будоражат морозный воздух. По трое или вчетвером приподымают они тяжелые суковатые «бабы», а затем с уханием опускают их на расплющенные от ударов макушки столбиков с остро обрубленными в конус концами, вбивая их в мерзлую землю.
Василек, отдыхая, завороженно смотрит на тяжелый труд товарищей.
Но декабрьский мороз шутить не любит. Чувствует Василий, начали стынуть уши, да и за нос будто кто-то когтистой лапой ухватил. Запрокинул парнишка голову, потер нос, начал уши холодными руками сандалить и глянул в небо: неумело и с явным трудом, то взлетая, то словно бы кувыркаясь, наверное сбиваемый порывами напористого зимнего ветра, кружил над пожарной каланчой молодой голубок: неокрепшие крылышки были, видать, не очень надежной опорой в открытом небе. Голубок явно устал.
Новым порывом ветра снесло его к высокой пожарной каланче (неуклюже торчала она над поселком), или силы оставили птенца в последний момент. Но только он, взмахнув как-то неполно крылышками, вдруг судорожно затрепыхался, видно, зацепившись за ржавый проволочный прут, что торчал над каланчой.
Кто-то из работавших на баррикаде, видать, также заметил попавшего в беду голубка и с сожалением воскликнул:
— Ить надо ж! Молодой, знать. Погибнет, сам нипочем не снимется с прута!
И Василька словно вожжой подхлестнуло. Опрометью кинулся он по большаку к маячившей шагах в трехстах каланче. Да куда там! Во много рядов была перегорожена причудливыми проволочными сцеплениями Шоссейка. Пришлось нырнуть в ближайший двор. Там с трудом вскарабкался на забор — и в другой двор, выходящий на узкую параллельную улочку. Влетел в чью-то незнакомую калитку, щеколда звякнула громко, словно бы осуждающе. Но Васек уже бежал к каланче, которая как раз и стояла почти посреди этой узкой улочки.