— Пожалуешься кому, получишь вдвое крепче! — вразумляла она на всякий случай поверженного противника.
Стала Маринка сильной и увертливой. А пожатия ее руки побаивались даже рослые подростки. И не дай бог, если Маринка схватит за запястье или сожмет пальцами суставы на локте — будешь кричать и извиваться, пока не запросишь пощады. А если Маринка за тебя держится, ее уже с ног не собьешь!
Девчонки любили Маринку за песни. Когда хозяйка разрешала взять свою гитару или приносили гитару девчата, Маринка, усевшись поудобнее где-нибудь на поленнице дров или на бревнышке, брала сильный переливчатый аккорд, проходясь пальцами по всем семи струнам. И запевала. Голос у нее был сильный, петь она любила громко. Хороший слух и приятный тембр голоса привлекали многих. Играть на гитаре обучил ее муж тети Паши. А теперь не раз приходили ее послушать и взрослые, особенно на праздники или в воскресный день. Приглашали играть, как когда-то ее дедушку, на семейных вечеринках. Маринка всегда отказывалась, но делала это не обидно, словно бы сама напрашивалась на будущее в гости.
— Можно как-нибудь в другой раз, когда мы с хозяйкой приберемся, заказы она свои сдаст и сможет с ребятишками сама остаться, — простодушно говорила она. — Пригласите еще, не обижайтесь, что не смогу сегодня.
И от нее отступались.
Девчонкам своего двора помогала она советами, как лучше скроить и сшить из малых кусков материи платьице для куклы, ловко шила она сама, набивая старой ватой или всякими обрезками материи тряпичные мячики для лапты и других игр, ею оструганные «чижики» лучше других летали, их удобно было подсекать и отрывать от земли.
Мальчишек научила она игре в ножики и свайки, ловко играла, когда не было взрослых, в расшибалочку или орлянку, всегда выигрывала, потому что очень точно, ближе всех к куче с монетами приладилась бросать пятак, а выбивала чаще всего без промаха, так ударяя по краешку, что монета не катилась, а перевертывалась вверх орлом.
В ножички она проигрывала мальчишкам. Ей трудно было кидать ножик с носка, с колена. Но если бросала его в тесину, ее нож вонзался почти без осечек, только уходил иногда глубоко и трудно его было вытаскивать.
Прыгала Маринка с девчонками через веревку, но быстро уставала, да и фигур таких, как другие, сделать не могла. Она прыгала неважно, зато веревку крутила так, что все любили прыгать, если она водит.
Однако жизнь научила Маринку и житейским хитростям. Но были они беззлобны и, пожалуй, даже остроумны.
Вышла она как-то из дома. Дело было перед праздником. Видит, многие девчонки, как и она, несут на задний двор к куче с золой свои самовары. Начали чистить. Мальчишки крутятся тут же, наблюдают, какой самовар заблестит ярче.
А Маринка подмигнула мальчишкам да и кричит:
— Девчонки, давайте вместе чистить по очереди самовары. Сначала мой, потом каждый свой.
Привыкли девчонки к Маринкиным затеям, побросали свои самовары и давай Маринкин самовар надраивать. Быстро с ним справились; блестит на солнышке, словно только из магазина.
Взяла Маринка свой самовар и направилась домой.
— Так нечестно! — орут ей вдогон девчонки.
А мальчишки смеются:
— Вы что, условие не помните?
— Помним, помним, сначала мой! — кричат девчонки.
— А потом каждый свой, — напоминают мальчишки.
А Маринка несет свой самовар и думает: «Зачем я так, нехорошо это». А внутри словно бесенок какой: «Нельзя век простофилей жить, иначе меня всегда оставлять с носом будут». Видно, не забылись ей еще похороны Гришиной куклы. И весело Маринке, как вспомнит свою проделку, и почему-то печально. Снова думает о брате. «Он теперь, поди, совсем взрослый стал, дядя Митяй говорил, окончил Гриша ремесленное училище». Но не подает весточки братец и не едет к ней. Хорошо ему там, в Москве.
А тут еще горе навалилось. Тряхнула перед праздником, как обычно любила делать, свою копилку, веселый звон трудовых монет послушать, а копилка пустая. Большая уже Маринка, пошел ей пятнадцатый год, не заплакала от огорченья. Пошла хозяйке своей сказала. Но та как раскричится. Никогда с ней такого не бывало.
— Бесчэльна дзевка, — топает ногами пани Снизовска.
И орет на весь дом, будто и не видит пострадавшую, а отчитывает она какую-то другую Маринку, ее, пани Снизовской, бесстыдницу прислугу.