И уговорила-таки.
Все в этот день было непохоже на обычные рабочие или свободные дни. В «номерах» сегодня встали очень рано, быстро поели, и началась веселая, дружная, деловая кутерьма: мыли окна, выносили и бросали во двор прямо на снежок клопиные матрацы, били по ним палками, трясли в руках, поливали кипятком, керосином, зашивали протертые места, ставили латы, простегивали суровыми нитками, чтобы дальше не сбивалось в комья мочало, которым они были начинены.
На работу к мадам Аннет в этот день не вышел никто. И мадам ни за кем не присылала. Одна сидела в своих мастерских, одна отбивалась от заказчиц.
На следующий день мадам Аннет и виду не подала, что у нее в мастерских произошла забастовка.
Она была приветлива, ласкова со всеми. К вечеру Маринку вызвала к себе в конторку.
Еще с порога Маринка увидела царственную позу и холодный, надменный взгляд мадам.
— Возьмите гасчет, — сухо сказала хозяйка. — На этой неделе вам надлежит покинуть мои мастегские и оставить койку в «номегах».
— Почему? — невольно вырвалось у Маринки.
— Получите гасчет, — мадам Аннет протянула Маринке конверт.
Все делалось подчеркнуто спокойно и так неожиданно и жестоко, что Маринка растерялась. Слезы предательски брызнули из глаз. Она повернулась и буквально выбежала от мадам, не взяв конверта с деньгами. В мастерскую она не вернулась. Подружки принесли ей полный расчет в «номера». С Маринки не удержали даже за прогульный день. Не удержали за него и с других. Хозяйка позже как-то мимоходом сказала своим швеям:
— Девиц мой, подгужка габочий. Знавайте мой добгата. Всех тгебований ваши хозяйка исполнил честно — габотный день жегтвовал целиком пгиведении погядок «номеров». Свой хозяйски счет купил куб и бачок для кипяченой вода для каждой «номег».
Но та, что вырвала эти уступки у жадной мадам Аннет, Маринка Борисова, в эти дни была уже в дороге. Нюра собрала и увязала ее вещи, прочла только-только пришедшее от Григория письмо, где он сообщил, что для завершения дел вернулся в Бежицу, достала билет на поезд до Брянска и посадила в вагон. Это была единственная добрая душа, которая осталась ей верной и в беде. Никто из ее старых подружек не пошел проводить Маринку, даже не попрощался с ней, не попытался сказать слов утешения или доброго напутствия.
После несправедливого расчета и последней встречи с хозяйкой у Маринки вдруг что-то словно оборвалось внутри. Она потеряла не только аппетит, сон, интерес к окружающим, но и желание жить. Сказалось, видимо, явное истощение организма от постоянного недоедания (и в клинике ее никто не навещал, а кормили так, что от одной этой бурды больничной ноги протянешь), перенесенной тяжелой, с большой потерей крови, операции. Подточенный изнурительной работой молодой организм не выдержал непосильной нагрузки.
И вот она, вчерашняя бунтарка, лежит отверженная и беспомощная.
«Одна, совсем одна…» — стучало где-то в глубине ее оцепеневшего мозга. Ах, как именно сейчас, когда она вдруг никому не стала нужна, ей недоставало брата! Когда он вновь оказался так далеко, почувствовала она, каким близким человеком был и оставался всегда для нее Гриша. Именно с ним, и только с ним, она могла разделить свою печаль, свою обиду.
Нюра по обратному адресу, указанному на конверте, телеграфировала Григорию Борисову о Маринкиной болезни и сообщала, что посадит ее в воскресенье на поезд, просила встретить Маринку в Брянске.
И вот Маринка, вконец измотанная адовой работой на мадам Аннет и переживаниями, в полудремотном состоянии лежит на верхней полке плацкартного вагона Москва — Брянск. Кажется, каждая клеточка ее души яростно протестует против той дикой несправедливости, которую обрушили на ее хрупкие плечи. Но вместе с тем ее не оставляло и горькое сознание непоправимости происшедшего, полной нелепости и полного краха этого даже столь малого и робкого ее протеста. А отсюда в душе еще больше росло и болезненное, щемящее чувство полной безысходности и беззащитности перед судьбой.
Четвертые сутки пошли, как она не смыкала глаз, не брала в рот ни крошки хлеба, а в поезде не пила даже воды. Во рту пересохло, губы покрылись твердой болезненной коркой. Даже язык, казалось, был сух, и Маринка не могла бы сейчас пошевелить им, чтобы попросить напиться или ответить на обращенный к ней вопрос. Правда, ее никто и не пытался ни о чем спрашивать. Нижние полки заполнены сидячими пассажирами, которые целиком заняты собой, а на соседней, против нее, верхней полке покачивался здоровенный пьяный мужик. Он громко храпел, разбросав ноги. С полки плетью свесилась его рука, кончики ее пальцев уже посинели от отека. Но все были заняты собой. И никому до других не было дела.