— Так кто же, Филя?
— Сам это я, по глупости, простите, бога ради, мамке не сказывайте, вот сейчас водички поболе и все смою.
— Не надо, пусть так и будет, — говорит сосед, а сам уже красками по холсту мажет. А Филе говорит: — Приходи опять в это же время завтра.
Но куда там «приходи»! Не на таких напал, думает Филя, только бы отпустил подобру-поздорову, матери б не настукал. И был таков.
Только и сосед, видно, попался из прилипчивых, пришел-таки, разыскал Филину мать и все ей рассказал прямо при Филе.
Мать в слезы:
— Вы уж простите его окаянного. Я уши натреплю, а то порты спустить можно, чтобы по чужим садам не шастал, чужие вещи не портил.
А сосед смеется:
— Не так вы меня, дорогая мамаша, поняли. Не во зло я ему это все говорю, а добра хочу. Разрешите, — говорит, — мальцу приходить ко мне через день три раза в неделю, нам на первое время и хватит.
Мать Филина возрадовалась, что за сына ответа держать не надо. А насчет этих чудачеств она не против, пусть бегает.
— Рисуйте его сколь и когда хотите, — говорит. — Последний годок шалопутничает, а зимой — на завод.
Очень нравилось Филе рисовать карандашом или углем по белой толстой бумаге, и особенно — гипсовые головы. А как-то сидел дома да и срисовал свою матушку. Пал Палыч (так звали соседа) похвалил. Тогда нарисовал Филя Пал Палыча — и получил в подарок этот вот альбом, что лежит сейчас на столе перед Василием.
— Тот Пал Палыч был, — грустно усмехается Филя, — ажно в прошлом столетье, почитай, годов семь тому прошло. Помер он. Как был один аки перст, бобыль бобылем, хотя и богатый, так один и остался. У них, богатеньких, прислуга за людей не идет. Но хоронили его чин чином, а потом и дом, и все, что там было, в казну отошло, торги назначили, теперь там один из заводской администрации живет.
— Зря, — заметил Василий, — надо бы ему все тебе оставить.
— А я и так, выходит, Вася, один и есть истинный его наследник: рисовать, как и он, страсть люблю. Да только вот рисую не виды, стараюсь найти особых людей, душою, что ли, богатых, так вроде бы сказать. Вот один из таких. — И Филя раскрыл альбом. — Ты его не знаешь. Это наш местный пекарь — первый руководитель экономического кружка на заводе. Нет его давно среди нас, мается где-то в снегах сибирских.
С интересом рассматривал Василек крупное округлое, истинно русское, значительное лицо интеллигентного, умного, начитанного человека с задумчивым, спокойным взглядом больших открытых глаз.
— Решительный мужик и широкой, доброй души человек, — словно бы прокомментировал свой рисунок Феофилакт.
— И не скажешь, что просто рабочий! — с восхищением воскликнул Василий.
Мог ли тогда — еще не грянула и первая русская революция — понять Филя, начинающий художник, что в портрете русского революционера удалось ему показать частицу будущего, нарисовать того русского рабочего, рабочего-интеллигента, рабочего-марксиста, рабочего-борца, за которым вскоре пойдут сотни и тысячи людей на последний, решительный штурм российского самодержавия. Знал он только, что специальных сеансов для такого портрета ему не будет отпущено, рисовал тайком от самого прототипа. Благо тот соседом по дому был. Свою натуру изучал Феофилакт по отдельным деталям: то выразительный крупный нос, приметный и запоминающийся, а то частичку нижней губы, мясистой, упругой, основательной, в альбомчик свой набросает. И лоб! Один только лоб до бровей и даже еще без шапки пышных волос, но такой большой, крутой и выразительно открытый лоб мыслителя! Много позже удалось Филе свести все наброски в один рисунок, прямо на центральном развороте альбома. И, как говорят, словно вылитый встал перед глазами известный в тех местах рабочий-революционер, будто Филя только-только с ним свиделся.
Может быть, когда заполнял портретами свой альбом, Филя и не задумывался над тем, что хочет и будет рисовать именно таких вот людей, с явно положительным характером, с броской, запоминающейся, хорошо ложившейся на бумагу, яркой, необычной внешностью русского рабочего-революционера.
Дорого бы дал любой филер, любой провокатор, а в охранке ну прямо-таки озолотили бы Филю, попадись он кому-нибудь из этих со своим альбомом на глаза.
Но, видно, чутьем каким-то угадывал Филя, что показать этот альбом может разве что Василию, другу своему. А так всех дичился, и не очень-то кто знал (разве что мать когда приметила) и о его альбоме, и о его художествах.
И вот сидят они поздно вечером у Василия.
— Молодчага ты, Филька, вроде Шаляпина или Горького. У нас, выходит, свой рисовальщик объявился. Только альбом ныне твой совсем запретный. Надо заховать его, не то снести пропагандисту.