В природе бывает: небо спокойное, ясное, бегут высоко в небе небольшие облака, ничто не предвещает перемены погоды. И вдруг все потемнело. Черная тяжелая туча надвинулась откуда-то внезапно. Сразу подул холодный, порывистый ветер. А туча так низко нависла над землей, словно бы прогнулась под тяжестью влаги и электричества. Заиграли зарницы. И вот уже воздух сотрясают громы небесные. А на землю летят огненные кинжалы молний, разящих и дерево, и строения, и человека.
Все это почему-то вспомнилось Василию именно сейчас, когда он после своего предложения отдать альбом взглянул на Филю.
Мрачнее грозовой тучи сидел Феофилакт Колокольников, а из-под размашистых белесых дужек его бровей синие Филины глаза метали в Васятку и громы и молнии.
— Все кругом, все… — вдруг зло и нехорошо выругался Филя. Помолчал и в сердцах сказал: — Филеры и предатели. Не верю! Никому не верю. Разве вот только тебе да себе. И никому не доверю своей тайны художества, как и своего альбома. — Потом тихо добавил: — И ты молчи, если хочешь другом остаться. Слышь, молчи! А я его изорву. — И крупная слеза скатилась из Филиных глаз.
«Ну, пошел дождь — гроза миновала», — почему-то подумалось Васильку. И он обнял за плечи друга:
— Не горюй, братан, давай еще разок посмотрим, а там заховай ты свой альбом куда сам знаешь, и дело с концом.
И тут Василек воскликнул от удивления. Филя вновь раскрыл альбом, но на другой странице, оттуда на друзей глянули пронзительные цепкие глаза. Минуту словно завороженный смотрел Василий на Филин рисунок. И теперь видел, что взгляд этого удивительного человека устремлен не на них с Филей, а куда-то вперед, в дали дальние, которых им с Филей, может быть, и не дано увидеть.
— Вот это да! — с восхищением воскликнул Василек. — Дык это не иначе богатырь древнерусский, волжский воевода. А только он посильнее, пожалуй, самого Стеньки Разина или там Емельяна Пугачева.
Портрет этот был нарисован цветными карандашами. Не случайно разместил его Филя по диагонали разворота. И все равно на слегка округлые, но широченные могутные плечи бумаги едва хватило. Крепко скроенный, ладно сшитый человек с темно-каштановой, в красивых завитках, окладистой бородой и умным, твердым взглядом, устремленным в будущее, изображен на этом портрете. Каждая деталь слитна и едина в этом памятном облике. Прямой, словно специально вылепленный, подчеркнуто правильный нос обоими своими неширокими раскрыльями касается пышных усов, под которыми лишь слегка проступает алая полоска губ. А вверху — соболиные брови вразлет и густая, пышная, кудрявящаяся шевелюра, на висках прочно сросшаяся с бородой. Глубокие волевые складки сбегают от основания носа к концам усов, теряясь в них. Уверенностью и силой дышит каждая черточка мужественного лица, с такой любовью и восторженностью изображенного Филей.
— Прямо будто с иконы! — вырвалось у Василия.
— Како там с иконы. Родственник дальний наш по отцу мому покойному. Тот не хуже, говорят, могутный и статный был мужик.
— Ой, Филя, не мели… Знаю я этого человека, или не вместях были позапрошлым годом Первого мая? Далеко теперь человек этот, за всех нас пострадал, но знамя красное не уронил, не запятнал трусостью. Один с красным флагом супротив целой роты солдат и эскадрона казачьего… Приукрасил ты, Филя, малость его, но, видать, у вас, художников, это положено. И взаправду ведь человек хороший, верный и честный сын своей волжской земли.
А Филя открывает новый лист в альбоме и переходит вдруг на шепот:
— Мотри мне, и словом нигде не обмолвись, что у меня его видел. Этот, сдается, не убоится и самой смертушки.
В Филином альбоме Васятка увидел вытянутое в высоту листа продолговатое, худощавое, мужественное и строгое лицо. Хотя и был тот в рабочей косоворотке, а смахивал на военного. Покатый морщинистый лоб по диагонали слева направо рассекает тщательно расчесанный пробор тонких, коротко стриженных волос. А из-под надвинутых бровей прямо на зрителя бьет острый, проницательный взгляд холодных, с грустинкой, выразительных глаз.
«Да, это действительно командир, военачальник», — подумал Василий. Сильная мужская стать чувствовалась во всем — и в энергичной посадке головы, и в решительном, строгом взгляде глубоко сидящих глаз, и даже в своеобразном энергическом изломе бровей.
— И как только тебе удалось этакого — слышал, будто он и есть ноне среди рабочих самый набольший — в свой альбом упрятать? — удивился Василий, глядя на портрет начальника сводной рабочей дружины на их Волжских заводах.