— А знаешь, Васятка, ведь это он помогал матери-то моей охлопотать на меня и пенсион, и одежку, и устройство в ремесленное через рабочую страхкассу, да и у дирекции чуток тогда вырвали.
— Да ну! — только и нашелся Василий.
Забрезжил в окнах свет, когда приятели наконец улеглись на брошенный в угол комнатенки сенник и, весело возясь, стягивая друг с дружки солдатское байковое одеяло Васяткиного соседа-тезки, Василия Масленникова, — он работал нынче в ночную смену, — постепенно угомонились и уснули.
Утром друзья ходили на последнее в этом году занятие в ремесленном.
Многие из парней сразу подались на все лето в деревню, их ждали полевые работы в хозяйствах у родных и родственников. Благо у многих родные деревеньки лепились неподалеку от Волжских заводов.
Василию ехать было некуда.
И Павел Александрович Хорошев, старший мастер Центральной электростанции, его наставник по ремеслу, взял Васятку на все каникулярное время рабочим в отделение, название которого запомнить было трудно, а можно разве только списать на бумажку с металлической таблички, ловко выделанной на гальванопластинке: «Оксидирационная гальванопластическая лаборатория».
И табличка на белой, как в заводской больнице у фельдшера, двери, и само отделение (оно помещалось на втором этаже электростанции) меньше всего походили на завод. Разве сравнить его с кочегаркой, где в жарком влажном воздухе, несмотря на то, что антрацит непрерывно обрызгивали водой из лейки, стояло облако угольной пыли. Там беспрестанно гудели раскаленные топки котлов, грозно свистя и фырча, рвался из предохранительных кранов излишек белого отработанного пара. Он порою заполнял всю котельню горячей туманной влагой. От этого тяжко было дышать, а когда откроешь туда тяжелую, обшитую жестью, дверь, не сразу разглядишь своего старшего дружка Пашку Хромова. Над головой здесь выли динамо-машины, дробно постукивая в фундамент, отчего в котельной мелко дрожали стены и временами осыпался потолок.
Не лучше было и на первом этаже, в машинном отделении, где в подсобке трудился Филя. Отсюда кисло воняло щелочью, в спертом воздухе повсеместно царил запах горелого машинного масла, подожженной кожи или резины. Постоянный грохот стоял от мощного махового колеса. Отсюда перекинутый крест-накрест шкив шел к нудно гудящей динамо-машине. С громовым треском иной раз отскакивали от щитка рубильники, гулко лопались от перекала электрические лампочки.
А у Васятки наверху было тихо и чисто, как на верхней палубе волжских пассажирских пароходов.
Спокойный благообразный худощавый усач, всегда подтянутый, в форменном костюме под синим с поясом рабочим халатом и в неизменной форменной фуражке на седеющей голове, Павел Александрович был теперь для Васятки примером трудолюбия и справедливости.
В первый же день летних каникул Васятка получил от Хорошева знакомую еще по ремесленным мастерским работу: скоблить щитки аккумуляторных батарей.
Сам Павел Александрович научил его, как нужно обращаться с пластинками, держать инструмент, куда складывать очищенные свинцовые и цинковые пластины. Правда, все это Васек знал уже и сам. Новое заключалось в том, что старший мастер задал норму на всю смену, что требовало известной расторопности и усердия.
А тут, как на грех, соседом по работе оказался другой ученик ремесленного — дылда, тугодум и задира Низов. Дня не проходило в ремесленном, чтобы не пристал к кому-нибудь Сенька, по прозвищу Рябой. Очень любил он власть и поклонение его силе. Сядет на пеньке возле узенького мостика через ручей неподалеку от школы и ожидает. Многие пробегали там, чтобы побыстрей попасть в ремесленное. А дорога загорожена. Стоит посреди мостика Низов, широко расставит ноги в штиблетах с галошами, ручищи огромные с толстыми мясистыми красными пальцами растопырит:
— Садись, милый, на пенек, подари мне свой денек, — с издевочкой всегда одну и ту же песенку, гундося и фальшивя, напевает Сенька.
А это значит — доставай свои домашние тетради, а он, будет в свою тетрадь решение задачек списывать или примеры по грамматике. Сам-то он дуб дубом, учился плохо, да и лентяй был — поискать такого. И не дай-то бог, стишки наизусть задали. Всех по очереди переловит. И каждого заставит читать. А сам подучивает.
На прощанье или нос прищемит меж указательным и средним пальцами до синяка, а чаще леща навесит по шее или пнет ножищей пониже спины. Вот и вся его награда за помощь.
Ну а если что не по нем, измолотит до кровушки, а потом скажет:
— Мотри у меня, нишкни. Не то хуже будет. — И зашагает прочь.