Услышит такое, глаза молнией черной блеснут, кулачишки намертво стиснет, а губы в ниточку вытянутся, словно и вовсе их нет. Берегись, обидчик! Тут и поддадут Ваську за строптивость излишнюю те, что посильнее да понастырней.
Но были у Василия и истинные друзья: одногодок Филя Колокольников — тот все еще работал в подсобке машинного отделения «электрички» на обмотке якорей и трансформаторов — и старший по возрасту кочегар Павел Хромов. Они никогда не дразнили Васятку ни «тамойкой», ни «цокалкой» и помогали отбиваться от обидчиков.
Только теперь с друзьями Василек мог видеться разве что на Волге в воскресный день или в роще за больницей. Правда, выпадали дни, когда неожиданно встречался он то с одним, то с другим из друзей во время обеденного перерыва, который изредка совпадал у него с кем-либо из них, когда те кончали пораньше или он мог задержаться подольше. Тогда можно было в кубовой, не то возле машины, или в наиболее тихом месте — в подсобке сесть на корточки с обжигающей руку кружкой и куском хлеба в другой, а то на доски или тумбу и вести разговор по душам о самых последних заводских новостях.
В тот военный год больше всего разговоров было вокруг получки. Шел третий месяц, как в конторе не выдавали ни одному цеху за все это время. Во многих семьях буквально куснуть было нечего, особенно у тех, кто недавно на заводе и не имел ни жилья своего, ни огородика, ни запасов барахла, чтобы обменять на харч. Да и какие могут быть в рабочей семье запасы?
Цеха бурлили.
Цеховое начальство объяснило, что туго идут заказы на заводскую продукцию, а выплату по реализованной продукции задерживает банк.
И вот по всем цехам были разбросаны листовки с призывом к рабочим усилить свой нажим на дирекцию, пригрозить хозяевам стачкой.
Во время обеда, когда Васятка бегал за кипятком, наткнулся он на такой листок, поднял его и притащил в машинный зал, где собирались они в обед встретиться с Филей. Но того услали на склад. Васятка налил себе в кружку кипятку, достал кусок сильно подзасохшего хлеба, натряс из кармана остаточных крошек колотого сахара и, хотя кипяток не стал и на чуточку слаще, все-таки с аппетитом начал уплетать свой обеденный припас, жадно читая написанное в прокламации:
«Граждане! Мы, рабочие люди, не щадя здоровья и сил, обливаясь потом и натирая кровавые мозоли, изо дня в день, голодая и холодая, бьемся с утра до ночи или всю долгую ночь до утра, работая на хозяев. И что же имеем мы от хозяев за это?
Они теснят нас штрафами за любую оплошность, за малейшее нарушение жестоких правил. Никому не дано правилами права даже на болезнь, а за увечья платят гроши.
Грудные дети сидят без материнского молока, так как матери неделями не имеют и корки хлеба во рту, дети постарше страдают голодным поносом и рвотами, взрослые от недоедания и усталости замертво падают у станков, паровых молотов и плавильных печей. И где же взять рабочему денег, если дирекция не платит вот уже два месяца ни гроша?
Заводская лавка служит делу наживы тех же хозяев и их прихлебателей. За негодные, гнилые продукты в лавке дерут втридорога.
Граждане! Разве ж можно так дальше терпеть!
У нас одно оружие — всеобщая стачка…»
— Брось этот грязный листок! — раздался сердитый голос Павла Александровича. — Брось, и я не видел, как ты его читал. Это преследуется законом и заводскими правилами. Слышишь, брось!
Васятка так напугался, что тотчас кинул листок.
— Разве так можно? Подыми сейчас же. Это зараза. Выбрось в нужник или спали в печке.
«С этим всегда успеется», — подумал Васек и положил листок в карман портов. В работе совсем забыл о листовке. В другом кармане у него лежал обрывок пергаментной бумаги, в нее он заворачивал кусочек мяса или сала, которые два-три раза в неделю удавалось для него выкроить старухе, у которой он на паях с Масленниковым снимал свою конуру.
Смело, ни о чем не заботясь, уходя с работы, шагнул он в коридорчик проходной и увидел: там сегодня обыскивали всех поголовно. Вот тут-то и захолонуло впервые сердечко у Васька: вспомнил о листовке. А его, как на грех, сразу же схватили чьи-то проворно щупающие руки. В кармане захрустел пергамент.
— Чё у тя? — грозно спросил контролер. И, не дожидаясь ответа, сунул лапищу в Васяткину порточину и вытянул… пергамент.
— Дык обед в ней ношу, — наконец нашелся Васятка.
— Проходь, не задерживайсь! — крикнул контролер и дал Васятке легкого подзатыльника, просто так, для острастки.