Однако они немало вместе соли съели, а это не прошло и для Василия даром. Он знал твердо: надо выжидать, отвечать односложно, полувопросами-полунамеками, главное — не торопиться. И тогда наступит момент — осенит тебя, и суть этой непонятной для любого иного и далеко запрятанной мысли друга теперь станет ясной и тебе.
Вот и сейчас Васек задавал другу односложные, хотя иной раз и рискованные вопросы в наивном стремлении бесхитростной прямотой быстрее приблизиться к цели. Но друг и полшага навстречу его «наводящим» словечкам не сделал. Более того, на время и вовсе умолк. Только вертел перед зеркалом подвижной тонкой шеей, безуспешно пытаясь завязать пышный узел на галстуке. Капельки пота выступили на высоком лбу Петра и даже на кончике его длинного конопатого носа. Туго накрахмаленная рубашка похрустывала, словно суставы у ревматика, но узел никак-таки не давался.
— Погоди, чертушко, — сжалился, наконец, Василий и ловким движением длинных узких пальцев развязал галстук и создал, как по волшебству, необходимой пышности и элегантности узел, как в лучшем мужском салоне Санкт-Петербурга. Этому научился он у бывалого в жизни наставника своего по боевой рабочей дружине щеголеватого Бориса Черняева, когда гостевал у него дома.
Петр долго не отходил от зеркала, с удовлетворением рассматривал красиво повязанный Василием модный галстук, а потом, видно отвечая потоку своих мыслей, громко сказал, словно подвел черту под готовым чертежом, где осталось лишь поставить подпись:
— Конечно, только в параде. Налей, Васек, по маленькой, легкий душок не помеха.
И они дружно и молча выпили по стопке казенной или, как называли ее еще, романовки.
Теперь очередь была за отлично наглаженным двубортным пиджаком с розовым платочком, засунутым в верхний карман так, что кокетливо торчал лишь уголок, предварительно смоченный цветочным одеколоном.
Грудь немного излишне топорщилась, нарушая главную линию силуэта прекрасно пошитого костюма.
«Набил внутренние карманы, обалдуй, никак не может расстаться с бумажником, паспортом и заборной книжкой потребиловки», — подумал Васек. И тут-то вот его и осенило. Он молча подошел к другу и быстро сунул свои тонкие пальцы за лацканы пиджака. Под рубахой слегка зашуршало, но этому виной был не крахмал, а спрятанные там листки сложенной в плотные пачки бумаги…
«Ага, листовки. Значит, я приглашаюсь на очередной опасный вояж по поселку в качестве «стремача». Теперь Василию Адеркину все окончательно стало ясно. А Петр без колебаний изрек:
— Да, и только в параде. Бери шляпу, трость, перчатки — потопали.
Схватив свою тросточку и шляпу, Василий первым вышел в сени, предоставляя Петру право хозяина — захватить замок, закрыть дверь и ключик запихнуть под половик в сенцах.
На улочке было темно, и лишь кое-где из слабо освещенных окон лениво падал вялый отсвет на грязную, неровную дорогу, на утрамбованную тропку близ палисадников, на голые, уже без листвы, скучные, чахлые кустарнички.
Где лунный блекло-желтый свет попадал на комель березки, казалось немного виднее. Береста будто слегка подбеливала его в цвет своей коры и тем усиливала.
Но свет начисто пропадал, и лишь привычка к этим улочкам позволяла находить тропу и шагать, не сбавляя скорости. А приятели явно спешили, работенка предстояла не из легких и не из самых безопасных.
На главной улице рабочей слободы — большой дороге — стало и просторней и светлей. Из окон вторых этажей блики от керосиновых ламп достигали чуть не противоположной стороны шоссейной. И тогда лоснилась середка улицы, проступали надраенные коваными обручами повозок, проскобленные лошадиными подковами залысины крупного булыжника. Сейчас, когда по ночам каждую улочку хрупкой пленкой сковывал осенний гололед, наносимый с реки резкими холодными ветрами, можно было спокойно разгуливать не только по большаку.
Дома на высоких подклетях с подсобными службами, конюшнями, дощатыми заборами, из-за которых еще кое-где, сохраняя цветную осеннюю листву, темнеют кроны раскидистых кленов, рождали чувство надежной устроенности, неколебимости лениво-размеренной, полусонной жизни, слоновую неподвижность которой лишь еще больше подчеркивала темная ночь. Но франтовато одетые молодые люди, поеживаясь на свежем морозном ветерке, что называется без пальто, но в шляпах, шагали среди этих провинциально степенных домов, хорошо зная, что не одни задубелые в своем мещанском благополучии хозяйские слуги, надежные и верные защитники царского престола и веры Христовой, укрылись в ночи за этими унылыми заборами. Все сараюшки, многие конюшни, бани, подклети, чуланы и чердаки битком набиты пришлым рабочим людом. Ему-то и несли они свое слово рабочей правды, написанное горячо и взволнованно горсткой революционеров — людей, в чьих сердцах горит нетленный огонь справедливости и заботы об угнетенных и униженных.