Всю дорогу до Бежицы Григорий не сводил глаз со своей тяжело больной сестренки.
Маринка, кажется, и не заметила, что брат привез ее в их старый бежицкий дом. Теперь сидит она в светлой и теплой комнатке в удобном венском кресле с причудливо изогнутой спинкой и удобными подлокотниками.
На окнах яркими красными огоньками приветливо светит садовая герань. Широкие желтые половицы пола чисто вымыты, и от их блеска комнатка кажется очень торжественной и большой.
Только ничего этого не видит Маринка. Она не чувствует даже, что на стуле возле овального стола, покрытого белоснежной новой скатертью, сидит и грустно смотрит на нее приземистая, но крупная, с большим крестьянским лицом женщина. Это родная сестра ее матери Ефросинья Силантьевна, ее родная тетя Фрося.
К вечеру была приготовлена и комната, в которой теперь будет жить Маринка. Фрося старательно взбила перину, застелила ее свежей простыней, положила подушки, а брат помог Маринке перейти сюда и оставил одну. Механически, ни о чем не думая, словно ничего не видя, Маринка с трудом разделась, молча легла в постель и натянула на себя ватное одеяло. Ей снова было холодно. Так, с открытыми глазами и без единой мысли в голове, пролежала она до рассвета. Несколько раз на цыпочках к ее кровати подходили то брат, то Фрося. Григорий с силой разжал десертной серебряной ложкой ее плотно стиснутые зубы и влил в ее сухой рот настой валерианового корня. Маринка проглотила настой, но сон не пришел.
— Какой уже день по-настоящему корки хлеба во рту не держала, — шепотом пожаловался в соседней комнате Маринкин брат. Но Фрося в ответ лишь тяжко вздохнула и вышла на кухню приготовить Григорию поесть перед работой.
Фросину беду не сравнить ни с пожаром, ни с наводнением, ни даже с эпидемией холеры. А то, что постигло ее в этом злосчастном году, было вместе с тем немалым горем и для Григория, и для Маринки. Только нельзя сейчас Маринке знать и половины того, о чем она когда-никогда, но должна будет узнать.
Тяжелое, хуже не бывает, время выпало.
Рождество в Спиридонках было горькое и сухое, а новый, 1904 год и того хуже. Дедушка всю зиму болел, работать и вовсе не мог. У него вздулся живот. Поначалу думали, от голодухи, но вызвали фельдшера из Старинников, тот сказал — закупорка мочевого пузыря, медицина бессильна. В больших муках, но с ясным взором (его глаза виновато и печально смотрели на Наталью Анисимовну, будто говорили: «Прости, мать, не сумел пожить доле, пособить в хозяйстве»), не проронив ни слезинки, не издав и единого стона, отошел в первые дни нового года дед Силантий. И даже скрипочки его сладкозвучной не осталось на добрую память о нем. Унес ее фельдшер за визит — сынок у него подрастал смышленый, так он сам предложил Спиридоновым такую расплату за пользование больного. Да больной-то недолго протянул. А долг платежом красен.
Шла далекая и близкая маньчжурская война. Бились солдатики и падали, истекая кровью, на поле брани за тридевять земель, а горе мыкала, почитай, вся бедная матушка-Россия.
К весне призвали в солдаты и Дмитрия Курсанова и вскоре отправили в полную безвестность. Значит, на тот самый далекий и кровавый маньчжурский фронт. Их подросшая уже, такая сметливая и ласковая Катенька приказала долго жить еще по весне прошлого года — унесла ее черная оспа, что свирепствовала в тех местах.
А когда гуляли на заимке, провожая рекрутов, пришли в избу Митя с Фросей, чтобы побыть последний час вместе наедине, и нашли возле порога остывающее тело Натальи Анисимовны — не выдержало старое сердце стольких кряду напастей и надорвалось.
Ефросинья хоронила мать уже без мужа, в одиночку. Заступом и ломом сама выбивала и выковыривала смерзшуюся землю, сама сколачивала из нетесаных досок большой и неуклюжий гроб, сама несла на руках ко гробу, установленному возле могилы на погосте, завернутое в одеялко тяжелое, несгибаемое тело покойной матери, с большим трудом укладывала его в гроб, забивала крышку и на веревке — сначала одну, а потом другую сторону — опускала его в холодную могилу.
Долго ждала весточки от Дмитрия, а когда получила его треугольничек и узнала адрес, тут же отписала ему, что покидает родные места и едет к Григорию Борисову в Бежицу, где и будет ожидать возвращения мужа с войны. «Здорового или покалеченного, только бы вернулся», — закончила она письмо, смоченное горькими бабьими слезами.
Долго не находилось охотников и за бесценок в такие трудные времена купить дом со всею нехитрой крестьянской утварью. Только к осени Фросе удалось развязаться с крестьянским хозяйством. Гриша еще раньше писал ей, что она может приезжать, живет он бобылем и вместе будет веселей.