А Григорий залезал в самые, казалось бы, непролазные чащи молодого дубняка с высоким кустарниковым подлеском, и там, на моховых пластах, открывались ему очень редкие в это время позднего лета гнездовья лисичек. И как же было радостно смотреть на этот желтый табун красивых раструбов с извилистой бахромой по краям! Каждая в отдельности лисичка была похожа на малюсенькую граммофонную трубу резковато-желтой окраски. Но так тесно они росли друг к другу, что смотрелись одним ярким пятном. А стоит на мгновенье отвлечься, и вся эта лесная компания исчезнет вдруг в мягкой влажной почве, спрессованной из старых прошлогодних листьев, будто в прятки с тобой играет. Можешь и пропустить во второй раз, уйдя отсюда ни с чем.
Набрав полный картуз красивых лесных граммофончиков, Григорий весело кричал:
— Маринка, готовь котел!
— Масло у нас на исходе, — громко отвечала брату, сложив рупором ладошки, сестренка.
— Ничего, — вылезая из дубравы навстречу ее голосу, спокойно говорил Григорий, — а мы — на водице!
А еще труднее было находить в лесу поддубник. Ловко прячется белый поддубник под осенними листьями. Его шляпка напоминает перевернутый зонтик, а низенькая ножка прочно привязывает его к земле, чтобы, видно, ветром его не унесло. Искать его надо возле могучих дубов, где они располагаются правильным полукружком, в точности копирующим кривизну закругленной линии комля.
Если знать хитрые повадки грибов, не придешь домой из леса с пустой корзиной!
Маринка выросла в грибных лесах Полесья. И от ее острого взгляда не ускользал ни один нужный гриб.
Григорий брать грибы научился в подмосковных лесах близ Лосинок. Практиковался он и здесь, на берегах Десны и Сейма, в Брянских лесах, выезжая с друзьями то на рыбалку, то на пикник, а то и прямо на сбор грибов. Особенно в августе — за рыжиками. Борисовы умели хорошо солить их и мариновать: отец их очень любил маринованные рыжики, считая их лучшей закуской под водочку. А ранней весной, когда с питанием вообще было туго — редко кто запасы своих осенних засолов, маринадов, квашений, варенья дотягивал до весны, — а продукты в лавках дорожали, — в лес уходили часто не ради отдыха и развлечений.
По первым тропинкам, проложенным десятками ног на рыхлой и вязкой почве, которая только-только освободилась из-под снега, идут, аукаясь, парни и девчата, старики и дети, старухи и подростки. Ищут первый и единственный в это время гриб — сморчок. Кто запасся длинным прутом или палкой, а кто надеется на зоркий глаз. Только все равно не легкое дело сыскать в лесу небольшой сравнительно грибок на высокой ножке: его сморщенная шляпка сливается по цвету с прелым прошлогодним листом. Это тебе не подосиновик или подберезовик с красно-бурыми большими шапками или краснушки и сыроежки, которые полезут на свет божий, как только заколосится рожь и выпадут хорошие теплые летние ливневые дожди. На зелени сочной травы красные, бурые, малиновые шляпки видны издалека — бери успевай да клади в свою корзину.
А сейчас, осенью, если и найдешь сыроежку или подосиновик, ножка обязательно с червяком, а шляпка тоже часто рыхлая, трухлявая.
Но брат с сестрой не жаловались на осень. Они брали хоть и осенний, но крепкий, здоровый гриб. И это было еще одним большим подспорьем в их необыкновенном путешествии.
— Ты ходила по сморчок? — спросил Григорий Маринку.
— А ты? — вопросом на вопрос откликнулась сестренка.
— Сморчок горожане-рабочие ищут весной в лесу, чтобы не погибнуть с голодухи.
— А я слыхала, и богатые сморчком не гребуют, — высунувшись из-за куста, сказала, как отрубила, Маринка.
— Это верно. Говорят, как и шампиньоны, они в сметане больно хороши.
— А ты — «рабочие», «рабочие»! Да они, твои рабочие, и летом сметаны этой не видят.
— И это правда, — невозмутимо, со свойственными ему внутренней выдержкой и тактом, согласился брат. Только все же добавил: — В том-то и разница, сестрица, что не в сметане мерещатся голодным лесные дары. Потому сыроежки, например, и зовут сыроежками, что многие готовы есть их без всяких приправ и даже сырыми. И сморчки для рабочих иной раз — один из последних шансов не свалиться от голода.
— Голод не тетка, — сказала бездумно Маринка и вдруг вспомнила тетю Пашу, свою безотрадную жизнь в ее доме, куда привела ее эта вот самая бескормица, пришедшая на лесную заимку Спиридонки.